Я еще дважды видел леди, прежде чем узнал, кем она была. Второй раз я встретил ее следующей ночью и примерно в то же время. Молли была занята со своими ягодами, и я отправился на музыкальный вечер в таверну с Керри и Дирком. Возможно, я выпил на одну или две кружки эля больше, чем следовало. Меня не тошнило, и голова не кружилась, но я старался идти осторожно, потому что уже споткнулся о рытвину на темной дороге.

Рядом с пыльным кухонным двором с его булыжником и тележными сараями было небольшое огороженное пространство. Его обычно называли Женским садом. Не потому, что это исключительно женская территория, а просто потому, что женщины знали и любили его. Это было приятное место, с прудом. Среди цветущих кустов и фруктовых деревьев, увитых лианами, было разбито множество низких цветочных клумб. По саду проложены красивые дорожки, покрытые зеленым камнем. Я знал, что нельзя идти прямо в постель в таком состоянии, как мое. Если бы я лег, кровать начала бы кружиться и раскачиваться и в течение часа меня бы тошнило. Это был приятный вечер, и мне не хотелось так заканчивать его. Поэтому, вместо того чтобы идти в свою комнату, я отправился в Женский сад.

В одном углу сада, между прогретой солнцем стеной и маленьким прудиком, росло семь видов чабреца. От их аромата в солнечный день могла бы закружиться голова, но тогда, на грани вечера и ночи, смешанный запах оказал на мою голову благотворное воздействие. Я ополоснул лицо в маленьком пруду и прислонился спиной к каменной стене, которая все еще отдавала ночи солнечное тепло. Лягушки приветствовали друг друга. Я опустил глаза и наблюдал за спокойной поверхностью пруда, чтобы удержаться от головокружения.

Шаги. Потом женский голос резко произнес:

— Ты пил?

— Маловато, — ответил я приветливо, думая, что это Тилли, помощница садовника. — Маловато было времени или денег, — добавил я шутливо.

— Вероятно, ты научился этому от Баррича. Этот человек пьяница и развратник. И эти пороки он поощряет и в тебе. Он всегда опускает до своего уровня тех, кто рядом с ним.

Горечь в голосе женщины заставила меня поднять глаза. Я прищурился, чтобы разглядеть ее лицо в сгущающихся сумерках. Это была леди, которую я встретил на кухне предыдущим вечером. Она стояла на дорожке в простой одежде, и можно было принять ее за обыкновенную девчонку. Она была стройная, не такая высокая, как я, хотя я был не слишком длинный для своих четырнадцати лет. Но лицо ее было лицом женщины, а сейчас губы были сжаты в прямую линию и нахмуренные брови над карими глазами повторяли эту линию. Волосы у нее были темными и вьющимися, и хотя она явно пыталась уложить их, несколько колечек убежали на лоб и шею.

Не то чтобы я чувствовал себя обязанным защищать Баррича, просто мое состояние не имело к нему никакого отношения. Так что я ответил что-то вроде того, что он в другом городе, на расстоянии нескольких миль отсюда, и вряд ли может отвечать за то, что попадает мне в рот.

Леди подошла на несколько шагов ближе.

— Но он же никогда не учил тебя ничему другому, верно? Он ведь никогда не советовал тебе не пить?

В южных странах есть поговорка: «Истина в вине». Наверное, немного истины есть и в эле. Во всяком случае, в эту ночь какую-то часть истины я высказал.

— На самом деле, моя леди, он был бы крайне недоволен мною сейчас. Первым делом он бы выбранил меня за то, что я не встаю, когда ко мне обращается леди, — тут я поднялся, — а потом он бы стал читать мне длинную суровую лекцию о том, как должен вести себя человек, в котором течет кровь принца, пусть даже у него нет никакого титула. — Я попытался поклониться, и когда мне это удалось, я совершил еще больший подвиг, взмахнув рукой и выпрямившись. — Так что добрый вам вечер, прекрасная Леди Сада. Желаю вам приятной ночи и избавляю вас от присутствия моей неотесанной персоны.

Я уже достаточно отошел к арке в стене, когда она окликнула меня:

— Подожди.

Но мой желудок издал тихое протестующее ворчание, и я сделал вид, что не расслышал. Она не пошла за мной, но я чувствовал, что леди не спускает с меня глаз, и поэтому старался держать голову высоко и идти твердо до тех пор, пока не вышел из кухонного двора. Я с трудом довел себя до конюшни, где меня вырвало в навозную кучу, после чего заснул в чистом пустом стойле, поскольку ступеньки к комнатам Баррича оказались слишком крутыми.

Но юность поразительно быстро восстанавливается, особенно когда чувствует угрозу. На следующий день я встал на рассвете, поскольку знал, что Баррич должен вернуться после полудня. Я вымылся в конюшнях и решил, что тунику, которую носил последние три дня, следует заменить. Я совершенно уверился в этом, когда в коридоре ко мне снова обратилась та же леди. Она оглядела меня сверху донизу и, прежде чем я успел заговорить, сказала:

— Смени рубашку. — И потом добавила: — В этих гамашах ты выглядишь как аист. Скажи миссис Хести, что они требуют замены.

— Доброе утро, леди, — поздоровался я. Это был не ответ, но больше мне ничего не пришло в голову. Я решил, что эта женщина очень эксцентричная, даже больше, чем леди Тайм. Лучшей линией поведения будет ее рассмешить. Я ожидал, что она отойдет в сторону и пойдет своей дорогой, но она продолжала удерживать меня взглядом.

— Ты умеешь играть на каком-нибудь музыкальном инструменте? — требовательно спросила она.

Я молча покачал головой.

— Значит, поешь?

— Нет, моя леди.

Она огорчилась:

— Тогда, может быть, тебя учили декламировать поэмы и учебные стихи, о травах, лекарствах и навигации… Ну, всякое такое?

— Только то, что относится к уходу за лошадьми, ястребами и собаками, — почти честно ответил я. Баррич настаивал, чтобы я этому учился, Чейд рассказывал о ядах и противоядиях, но предупреждал, что это не общеизвестные факты и что о них нельзя болтать.

— Тогда ты, конечно, танцуешь? И умеешь сочинять стихи?

Я был окончательно смущен.

— Леди, я думаю, вы меня с кем-то перепутали. Может, вы думали об Августе, племяннике короля? Он на год или на два моложе меня, и…

— Я не ошиблась. Отвечай на мой вопрос! — потребовала она почти визгливо.

— Нет, моя леди, предметы, о которых вы говорите, для тех, кто… рожден в законном браке. Меня этому не обучали.

При каждом отрицательном ответе она казалась все более и более огорченной. Она все сильнее сжимала губы, ее карие глаза потемнели.

— Я не собираюсь терпеть этого! — заявила она и, взметнув вихрь юбок, поспешила прочь по коридору. Через мгновение я пошел в свою комнату, сменил рубаху и надел пару самых длинных гамаш, которые у меня были. Я выбросил леди из головы и погрузился в гущу дел.

После полудня, когда вернулся Баррич, шел дождь. Я встретил его у конюшни и принял поводья его лошади, когда он неловко соскочил с седла.

— Ты вырос, Фитц, — заметил он и критически оглядел меня, как будто я был лошадь или собака, неожиданно оказавшаяся перспективной. Он открыл рот, чтобы сказать что-то еще, потом покачал головой и фыркнул. — Ну? — спросил он, и я начал свой доклад.

Баррич отсутствовал не больше месяца, но тем не менее хотел знать все до малейших подробностей. Он шел рядом со мной и слушал, пока я вел его лошадь в стойло и потом чистил ее.

Меня удивляло, как сильно он иногда походил на Чейда. Они очень похоже требовали точных деталей в рассказе о событиях прошлой недели или прошлого месяца. Научиться докладывать Чейду было не так трудно; он просто сформулировал то, чего долгое время требовал от меня Баррич. Только через много лет я понял, как похоже это было на доклад солдата своему начальнику.

Другой человек пошел бы на кухню или вымылся, выслушав мое изложение событий, произошедших в его отсутствие. Но Баррич настоял на том, чтобы пройтись по стойлам, при этом он останавливался поболтать с грумом или тихо пошептаться с лошадью. Подойдя к старой гнедой, принадлежавшей приезжей леди, Баррич остановился. Несколько минут он молча смотрел на лошадь.