Первым ударил Щука.
– Хук, справа, – довольно прокомментировал он.
Смирнов устоял.
– Хук слева, – парировал Никита и отскочил на шаг.
Былая уверенность с самодовольного лица Щуки испарилась, он никак не ожидал от хлипенького Смирнова таких сильных ударов. Щука ринулся в атаку, он схватил Никиту за спину, подтянул к себе и, не обращая внимания на удары, которыми Смирнов его осыпал, нанес ему короткий, рубящий удар по голове так, что наблюдавшие за ними обитатели ахнули. Потом Щука нанес еще один такой же сильный удар, и Никита упал на пол к его ногам.
– Все, Никитон, – победно захрипел Макс, – сдавайся!
– Ни фига, – Смирнов, упираясь руками в пол, поднялся на ноги.
– Что ж ты такой живучий? – взбесился Щука, он прицелился и нанес кулаком удар по Никитиному носу, из которого брызнула фонтаном кровь. Смирнов зашатался, поднял подол футболки, вытер им нос.
– Сдаешься?
– Не дождешься, – прохрипел Никита.
Зал напряженно и безмолвно наблюдал за поединком, по условиям болельщики не имели право кричать. За любой крик судья имел право назначить штраф виновному, вплоть до пачки сигарет. Никита чувствовал, что выдохся: в голове шумело, удары его были слабыми и неточными.
– Сдавайся, Никитон? – Щука держал Никиту руками за футболку.
– Не сокращайся, Командор!
Смирнов стоял перед ним, качаясь, с залитым кровью правым глазом.
– Сдаешься?!
Никита отрицательно мотнул головой. Щука повалил Никиту на пол и принялся бить его ногами по животу, спине, остервенело приговаривая:
– Сдавайся, козел… Ну.. кричи… Проси прощения…
Никита как мог, прикрывался руками от ударов. Его силы поддерживала только ненависть, – ненависть, переполняющая всю его душу. Последний удар Макса окончательно вырубил его. Кузя подбежала к Никите, опустилась на колени.
– Ну, Командор, ты и зверь! – со страхом произнесла она.
– Пошла ты, – выдавил из себя Щука, чувствуя на себе осуждающие взгляды собравшихся. – Смирнов, ты сдался, – Щука нагнулся над ухом Никиты.
– Нет! – Никита закрыл глаза.
– Щука, ты проиграл поединок, – уверенно произнесла Кузя. – Никитон не сдался? Ты больше не Командор Клюшки!
Щукин странно посмотрел на Кузю.
– Пошли вы все… – и под неодобрительное шушуканье он ушел из спортзала.
Обитатели с молчаливым осуждением смотрели в спину, уходящему Щукину. Как только его не стало в спортзале, толпой бросились к Никите. Ему принесли воды, Кузя заботливо вытерла мокрым полотенцем с его лица засохшую кровь.
– Как ты? – участливо спросил Комар.
– Плохо, – признался Никита. – У меня все в голове шумит и тошнит.
– Зачем тебе нужен был этот поединок? – спросила Кузя.
– Я хотел убить нашу дружбу.
– Убил?!
– Нет, – еле слышно произнес Никита.
– Никитон, ты самоубийца, – уважительно произнесла Кузя.
Знаю, – и Никитон впал в беспамятство.
У него оказалось сильнейшее сотрясение мозга. Больше Никитона я не видел.
Комар сдвинул брови, он всегда так делал, когда волновался или напрягал память.
– Командорства на Клюшке больше нет, поняли, – все обитатели молчаливо опустили головы. – Вы больше не шестерите, не санитарите по поселку. С этой минуты мы горой стоим друг за друга. Если Щука кого-то из вас тронет, мочим его, и он сразу поймет, что мы сила!
– Главное, самим не натрухать в штаны, – добавил Спирик, ему план Комара понравился. – Щука сейчас один, а нас много, надо перестать его бояться.
– Ну, если даже Никитон опустил его ниже плинтуса, – оживленно произнесла Кузя, и все вдруг заговорили, склоняя бывшего Командора, выплескивая наболевшее. Они все вдруг почувствовали себя одной сплоченной семьей.
Командорство появилось задолго до Вонючки. Неподчиняющие режиму и правилам Клюшки создали свою тайную структуру. Теневого лидера называли Командором, понравилось созвучие слова.
Пока дневные лидеры пользовались поддержкой среди обитателей Клюшки, ночные – затихали. Старый директор Лукьянов знал о существовании командорства, но ошибочно считал его элементом подростковой игры, не опасной для Клюшки. Постепенно командорство набирало силы, обрастало своими ритуалами, атрибутами, главным из которых было кольцо Командора, железное кольцо с черепом, передаваемое в торжественной обстановке уходящим Командором преемнику. Пока Клюшкой управляли сильные директора, пользующиеся авторитетом даже среди членов командорства, оно находилось в подполье, влияние их на обитателей было ограничено. Все изменилось, когда на Клюшку пришел директорствовать Колобок.
Главным принципом командорства была круговая порука и полное, беспрекословное подчинение Командору. Строптивым обитателям устраивались «темные», их чморили, в назидание перед другими морально давили. Неугодных воспитателей постепенно выживали, если не помогало – подставляли так, что те вынуждены были уходить или смиряться…
Как хищник, Щука с первого же дня появления на Клюшке Комара почуял в нем угрозу своей абсолютной власти. С появлением Валерки влияние Командора медленно, но уверенно угасало. Щука ради удержания своего командорского авторитета был готов на любые меры.
В спальню, как вихрь, ворвался Тоси-Боси. Он танцевал, сам с собой кружил вальс. Мы с Комаром смотрели и не могли врубиться, что это с Тоси.
– У меня скоро будет папа и мама. Они сегодня приезжали. Меня хотят усыновить, – радостно щебетал Тоси-Боси.
Мы с Комаром были безумно счастливы за нашего Тоси-Боси.
Еще одно небольшое отступление. Оно очень важное для меня. Я узнал, что Матильда собралась уйти из Бастилии окончательно на пенсию.
– Выпущу вас и все, – с энтузиазмом произнесла она, – хорошего понемножку. В этом году сорок пять лет будет как я в педагогике.
– Прилично, – учтиво согласился я. – Вас здесь будет не хватать.
– Свято место пусто не бывает, и многие меня быстро забудут, потому что придут другие.
– Но, я-то стопудово вас никогда не забуду, – искренне заверил я Матильду.
– Спасибо за комплименты. Книгу твою прочитала. Хвалить не буду, но с грамотностью Аристарх крупные пробелы, особенно по орфографии, – Матильда сокрушенно покачала головой. – Она у тебя хромает на две ноги, а не на одну, как мы с тобой.
– Я знаю, – покраснев, ответил я.
– В одном я уверенна, как ты выражаешься на сто пудов, – она внимательно посмотрела на мою ощипанную голову, коснулась ее рукой. – С тебя будет толк.
– Почему вы так решили?
– Человек тянет свой крест, он не легче, не тяжелее, а такой, какой может выдержать сам человек. Ты свой крест нес достойно, не расплескав своих проблем на других. Если бы ты знал, сколько великих в этой жизни поднялось из болота, ты бы ахнул. Научись зря небо не коптить, и тогда ты всего добьешься. И к тебе придет и слава, и признание, и человеческое счастье. Его также надобно выстрадать. У тебя был сложный период. Возможно, это связано с возрастом.
– Возрастом?! – не понял я.
– Да, – уверенно подтвердила Матильда. – У всех наступает трудный возраст. У кого-то в пятнадцать, у кого-то в двадцать, у кого-то в шестьдесят. Человек должен испытывать потрясения, чтобы понять чего он стоит в жизни.
Матильда бросила на меня грустный и нежный взгляд, один из тех взглядов, которые переворачивают душу.
– У меня все будет хорошо, – заверил я Матильду. – Вот увидите, я обязательно выбьюсь в люди.
– В твоем возрасте меняться, значит взрослеть, – заключила Матильда.
Не знаю почему, но я был уверен, как никогда, что так у меня все и будет в жизни – я выбьюсь в люди. Мой трудный возраст подходил к концу…Я это чувствовал.
____________________
Такса пришла на дежурство раньше обычного. Ее об этом попросила Железная Марго. Переодевшись в каптерке, баба Таисия важно пошла по детским комнатам. На втором этаже было безлюдно. Часть обитателей ушла на дискотеку в сельский клуб, остальные расползлись, кто куда, как мыши по норам. Такса, тяжело шаркая домашними тапочками, вошла в шестую спальню и застыла, потеряв от испуга на мгновение дар речи. Она медленно опустилась на пол, хватая ртом, недостающий ей воздух. Придя в себя, на четвереньках выползла в коридор, и в таком виде я увидел бедную старушку. У нее было перекошенное лицо, словно ее чем-то тяжелым придавили.