— Можно, наверное, и эти слова использовать, если жестко смотреть на вещи, — спокойно и грустно ответил Ариэль.

— Товарищи! Я вас прошу… Я вас очень прошу… — сказал Матфания, впрочем, без всякого выражения и что-то старательно вписывая в одну из восковых табличек.

— А как иначе ты предлагаешь смотреть? — удивился Руввим, — если среди учеников Назарея таких, которые постоянно за ним следуют, я насчитал пять, нет, шесть фарисеев и книжников, которые либо принадлежали вашей школе, либо ей сочувствовали. И двое из ближайших учеников Назарея, из тех, кого они сами называют посланниками, двое, говорю, до своего предательства воспитывались в школе Гиллеля. Я имею в виду Иуду, сына Иакова из Хоразина, и Иакова, сына Зеведея из Капернаума.

— Тут ты ошибся, Руввим, — сказал Ариэль. — Иуда из Хоразина, прозванный Фаддеем, воспитывался в школе Шаммая. Отец его, Иаков, один из ревностных сторонников вашей школы.

— Ну, хорошо, одного богохульника я прощаю тебе, — усмехнулся Руввим.

— Я могу записать, что большинство ренегатов принадлежат к школе Гиллеля? — спросил Матфания.

— Можешь, потому что это правда. А правду никогда не скроешь, — сказал Ариэль.

— А я, со своей стороны, попрошу тебя, Матфания, чтобы ты не записывал этой формулировки. Ибо Господь милостив, и с каждым может случиться несчастье, — сказал Руввим.

— Я уже записал. Но, хорошо, сотру, — сказал Матфания и принялся тереть табличку широкой стороной металлической палочки.

— Премного вам благодарен за понимание и милосердие, — печально улыбнулся Ариэль. — Но возьму на себя смелость подчеркнуть, что наша школа, школа великого Гиллеля, всегда с большим вниманием относилась к различным новым веяниям и чаяниям в народе…

— У меня тут записано, — проговорил Матфания, как бы не замечая, что прерывает Ариэля, — «донесение Заттуя», товарища Заттуя. О чем говорилось в этом донесении?

Руввим лишь покосился в сторону своего товарища по школе, и смиренный фарисей сразу стал докладывать:

— Товарищ Заттуй пришел в Иерусалим, предстал перед главным учителем, товарищем Левием Мегатавелом, и донес, что в Назарете объявился новый лжепророк — Иисус, сын плотника Иосифа и Марии, дочери Еликаима и Анны. Его в Назарете все знают с детства. Но ни в детстве, ни в юности, ни потом он ничем от других людей не отличался. А тут вдруг явился в городскую синагогу в день субботний, потребовал книгу пророка Исайи и, прочтя из нее, объявил, что это о нем, об Иисусе, сыне Иосифа, пророчествовал великий Исайя и что он, Иисус, дескать, и есть Божий посланник и Мессия. А когда народ возмутился, выгнал его из города и хотел сбросить со скалы, Иисус таинственным образом ускользнул от них и скрылся.

— Заттуй — наш человек в Назарете, — стал комментировать Руввим. — Он — преданный и испытанный товарищ и всегда сотрудничал с контрольной комиссией. Он первым из галилейских товарищей доложил о Назарее и сначала явился ко мне как к главному контролеру, а я повел его к товарищу Левию, который попросил его написать письменный отчет о прошлом этого самого Иисуса и о его богохульных высказываниях в синагоге. Отчет этот хранится в нашей комиссии, и, если нужно, мы можем его представить рабочей группе.

— Представите, если будет нужно, — кивнул головой Матфания и вопросительно посмотрел на Ариэля. А тот устало продолжил фразу, на которой его прервали:

— Наша школа, как я пытался объяснить, всегда внимательно прислушивалась к тому, что творится в душе народной, что наш народ ожидает, на что возлагает надежды, во что верит. Мы ведь не саддукеи какие-нибудь, которых только собственная… только собственное спокойствие и материальное благополучие интересуют. Мы — ум, честь и совесть избранного Богом народа иудейского.

— Ты о всей партии говоришь или только о своей школе? — быстро спросил Руввим, вцепившись взглядом в щеку Ариэля.

— Разумеется, о всей партии, — спокойно отвечал тот. — Но школа Гиллеля, как мне представляется, в этих вопросах всегда была более чувствительной и осторожной, чем представители других направлений.

— И к чему ты это сейчас говоришь? — спросил Руввим.

— Пророки давно замолчали, и сотни лет мы уже не слышим слова Божьего, — задумчиво и грустно отвечал Ариэль. — Чем дольше молчат пророки, тем больше в народе накапливается волнения, смятения, надежды и ожидания, тем ревностнее и упрямее истинные иудеи ждут обещанного им Мессию. Или ты уже не ждешь его, Руввим?

— Я жду. Но истинного Мессию, а не фигляров и не фокусников, которых в последнее время развелось, как муx и крыс на генномской свалке.

— Вот-вот, — удрученно склонил свою аристократическую голову Ариэль и скорбным голосом продолжал: — Вдруг является какой-то фигляр в роли пророка, и к нему со всех четырех сторон — из Иерусалима, Переи, Галилеи и даже из Идумеи — стекаются толпы народа, которых он призывает к покаянию и очищает от грехов в Иордане. А следом за этим крестителем является, как ты говоришь, еще один фокусник, который, прикрывшись авторитетом этого нового пророка — а, по-твоему, фигляра, — начинает фокусничать и сбивать с толку народ. А именно: воду обращает в вино, на расстоянии исцеляет смертельно больного ребенка, бесов изгоняет, паралитиков заставляет двигаться и ходить, прокаженных очищает и отправляет на освидетельствование в Город, слепым возвращает зрение и мертвых поднимает с одра. Хорош фокусник, не правда ли? И для контрольной комиссии он, конечно же, проходимец и лжец. Но ты подумал, кем этот человек может выглядеть в глазах простого народа, в глазах тех, кого он спасает и лечит?

— Нельзя ли помедленнее говорить и, желательно, по конкретным эпизодам? — озабоченно попросил Матфания. Но на него не обратили внимания.

Руввим вдруг вырвал из рук своего смиренного младшего товарища пергамент, пробежал глазами написанные строки, словно выщипывая их взглядом, и заговорил решительно и озлобленно:

— Ты посмотри, что он делает, твой пророк и Мессия! По эпизодам пойдем, а ты следи, внимательно следи за моими словами. Он никого не лечит в Назарете… Правильно, зачем лечить и спасать, когда его оттуда выперли и чуть не прибили?! Но на пути в Капернаум он якобы спасает от смертельной болезни одного мальчугана. А что за парень? Я вам скажу: сыночек, чуть ли не единственный, Антипиного царедворца Хузы, того самого, который в то время управлял всей Восточной Галилеей и в Капернауме имеет большой дом. В этот свой капернаумский дом Хуза тут же приглашает нашего Назарея, который смиренно принимает приглашение, и теперь его и его сообщников обслуживает лично Иоанна, жена Хузы, которая повсюду следует за своим спасителем, а сын ее и Хузы — которого, говорят, привечал и до сих пор привечает царь Ирод Антипа, — этот исцеленный становится учеником Назарея и тоже повсюду за ним ходит… Вот вам первое, так сказать, исцеление, вернее, его скромненький результат.

Разумеется, в Капернауме Назарей сразу становится самым почетным гостем. Только о нем и говорят. И в первую же субботу в местной синагоге мухе не пролететь, потому что весь город туда набился — ждут Назарея и его свиту. Начальник синагоги, Иаир, дает ему читать из Писания и просит толковать и учить. И тот толкует и учит. А потом исцеляет одного несчастного. И знаете кого? Я вам скажу: сына товарища Иакова, нашего преданного товарища из Хоразина и председателя местной контрольной комиссии партии.

— Насколько я знаю… — попытался возразить Ариэль, но Руввим раздраженно сказал:

— Не перебивайте. Дайте нарисовать картину. — Ипродолжал с прежним рвением, злобно глядя в пергамент: — Следом за тем он очищает от проказы одного человека. И кого, вы думаете? Симеона из Вифании, которого мы хорошо знаем как человека состоятельного и пользующегося уважением в Городе. Из многих прокаженных Назарей именно его выбрал и затем отправил к нам, в Иерусалим, чтобы и в Храме, и в народе слышали и знали, какие якобы великие чудеса творятся в Галилее.

И в тот же день Назарей исцеляет любимого слугу сотника Кальпурния. Сотника этого в свое время вылечил от гнойной раны этот самый слуга — забыл его имя, — иудей и целитель. И в благодарность за это римлянин помог капернаумцам выстроить новую синагогу, потому что спасший его был жителем Капернаума, а слугой и домашним врачом стал после того, как вылечил Кальпурния. Представляете себе, каким уважением сотник пользуется у капернаумской деревенщины? Синагогу им построил! Римлянин, который надзирает за порядком в Птолемаиде — крупнейшем галилейском порту!.. И вот, товарищи, римский сотник теперь становится покровителем Назарея и слугу своего отпускает в ученики к проходимцу: пусть, дескать, еще лучше освоит искусство врачевания. И в заключение, — продолжил Руввим и, по мере того как говорил, все меньше злобился, а все чаще прищуривался и улыбался, — так сказать, два воскрешения, которые на самом деле были простейшими летаргиями и каталепсиями. Сперва он воскрешает сына одной вдовы, которая в благодарность жертвует Назарею все свое состояние, оцениваемое, по некоторым сведениям, таланта в три, не менее, то есть в четыре с половиной тысячи серебряных сиклей, товарищи!