– Ты обратил внимание на розы?
– Еще бы! Великолепные! Особенно красные, белые и чайные. Чайные – мой любимый цвет. Так бы и съел.
Сара отключила воду от шланга, и мы пошли в дом. Жизнь все же не так плоха. Иногда.
А потом кино закрутилось по новой. Как всегда, новость нам сообщил Джон. По телефону.
– Да, – сказал он мне, – завтра возобновляем съемки.
– Я что-то не пойму. Ты же говорил, фильму конец.
– «Файерпауэр» что-то там распродала. Фильмотеку, какие-то гостиницы в Европе. Кроме того, этим ребятам удалось перехватить заем у итальянцев. Говорят, эти итальянские деньжата не совсем стерильные, но деньги есть деньги. В общем, приглашаю вас с Сарой завтра на площадку.
– Прямо не знаю…
– Завтра вечером.
– Ладно, договорились. Где и когда?
От переводчика
Когда съемки фильма наконец благополучно завершаются, Голливуд предстает как перекресток мира, где встречаются и тут же расходятся люди со всего света. Вот заглянул на съемки Манц Леб, постановщик фильмов «Человек-крыса» и «Голова-карандаш» (Дэвид Линч) со знаменитой актрисой Розалинд Бонелли (Изабелла Росселлини, снижавшаяся у него в «Синем бархате»); подсаживается к столику неприкаянный Иллиантович (Питер Богданович, югослав по отцу, только что закончивший в тот момент свой фильм «Незаконно ваш», очередную коммерческую неудачу); проходит человек со славянообразной фамилией Сестинов (видимо, подразумевается Питер Устинов, которому Хэнк приписывает постановку «Кладбища домашних животных», творения Мэри Лэмберт, – возможно, вспоминая его актерскую работу у Хэнсона в картине «Маппеты. Большое развлечение»).
И еще. Гарри Фридман упоминает роман о проститутках, по которому хочет сделать с Хэнком еще один фильм. Менахем Голан действительно собирался экранизировать книгу Чарльза Буковски «Женщины».
* * *
Мы с Сарой заняли места в отдельном кабинете. Наступил вечер пятницы, конец недели, в атмосфере сквозило нечто легкомысленное. Мы немножко посидели вдвоем, потом к нам присоединился Рик Талбот. Вошел, сел прямо рядом с нами. Заказал только кофе. Я часто видел, как он по телевидению обозревает события в кино вместе со своим напарником Керби Хадсоном. Они хорошо знали свое дело и нередко по-настоящему загорались. У них это получалось очень весело, и сколько всякие ушлые ребята ни пытались с них обезьянничать, никто не мог их переплюнуть.
Рик Талбот выглядел гораздо моложе, чем на экране. И оказался к тому же очень сдержанным, почти застенчивым.
– А мы часто вас смотрим, – сказала Сара.
– Спасибо.
Потом вошла Франсин Бауэрс. Тоже скользнула к нам. Мы ее поприветствовали. С Риком Талботом она была знакома. Франсин вынула из сумочки блокнотик.
– Послушайте, Хэнк, мне бы хотелось кое-что уточнить насчет Джейн. Она ведь индианка, правильно?
– Полуиндианка-полуирландка.
– А почему она запила?
– Это хороший способ укрыться от жизни и, кроме того, форма медленного самоубийства.
– А вы куда-нибудь ее водили кроме баров?
– Однажды взял с собой на бейсбол. На стадион «Ригли», когда лос-анджелесские «Ангелы» играли с Лигой тихоокеанского побережья.
– И что же?
– Мы оба здорово набрались. Она чего-то на меня взъярилась и убежала. Я объездил все закоулки, искал ее несколько часов. А когда вернулся домой, она преспокойно спала.
– А какая у нее была манера говорить? Она громко говорила?
– Иногда часами могла не проронить ни слова. А то вдруг ее прорвет – и как начнет орать, кроет всех подряд, все крушит. Поначалу я не обращал внимания. Но она цеплялась ко мне. Я – что же? – отвечал той же монетой. Так мы обменивались любезностями минут двадцать, потом утихали, выпивали по маленькой и давай сначала. Нас нигде подолгу не держали. Даже не вспомнить, во скольких местах нам понадавали пинков под зад. Раз, помню, стучимся в один дом, а нам открывает хозяйка, которая только что от нас избавилась. Как завидела нас, побелела как мел, завопила и с размаху захлопнула дверь.
– Джейн теперь нет в живых? – спросил Рик Талбот.
– Уже давно нет. Никого не осталось из тех, с кем я пил.
– А что же вам помогает держаться?
– Мне нравится стучать на машинке. Это меня возбуждает.
– А я даю ему витамины и держу на низкокалорийной диете, без мяса, – добавила Сара.
– А пить вы не бросили? – спросил Рик.
– Пью. В основном когда стучу на машинке или когда рядом люди. Я плохо себя чувствую в обществе, а как надерусь, все как-то расплывается.
– Расскажите еще о Джейн, – попросила Франсин.
– На ночь она клала под подушку четки.
– Она ходила в церковь?
– Время от времени – к «похмельной мессе», как она выражалась. Эта служба начиналась в полдевятого и длилась примерно час. К двухчасовой, которая начиналась в десять, она терпеть не могла ходить.
– А на исповедь она ходила?
– Не спрашивал.
– А что еще вы скажете о ее характере?
– Разве только то, что, несмотря на ее безумства, ругань и пристрастие к бутылке, все, что она делала, делала стильно. Я и сам у нее кое-чему научился в смысле стиля.
– Спасибо вам за все, что вы рассказали, я надеюсь, это мне поможет.
– Не стоит благодарности.
– Еще ни разу мне не было так хорошо на съемочной площадке, – сказал Рик Талбот.
– Это вы о чем, Рик? – поинтересовалась Сара.
– Здесь есть своя атмосфера, которая обычно возникает на съемках низкобюджетных фильмов. Карнавальная атмосфера чувствуется. Причем такого накала еще нигде не было.
Он не врал. Глаза у него светились, улыбка искрилась неподдельной радостью.
Я заказал еще выпивку.
– Мне только кофе, – сказал он.
Не успели подать выпивку, как Рик сказал:
– Смотрите-ка! Это Сестинов!
– Кто? – переспросил я.
– Он поставил чудесный фильм про кладбище домашних животных. Эй, Сестинов!
Сестинов подошел к нам.
– Присоединяйтесь, – пригласил я. Сестинов сел.
– Выпьете что-нибудь? – спросил я.
– Нет, спасибо.
– Смотрите, – сказал РикТалбот, – здесь Иллиантович!
Иллиантовича я знал. Он сделал несколько мрачных фильмов про то, как мужественные люди борются с насилием. Фильмы были хоть и мрачные, но хорошие.
Он был очень высокий, с кривой шеей и сумасшедшими глазами. Эти сумасшедшие глаза тебя так и сверлили, так и сверлили. От этого становилось не по себе.
Мы потеснились, чтобы освободить ему место. Кабинет уже был полон.
– Выпить не желаете? – спросил я.
– Двойную водку, – ответил он.
Это мне понравилось, я махнул рукой официанту.
– Двойную водку, – повторил он официанту, сверля его сумасшедшими глазами.
Тот побежал исполнять свой долг.
– Отличный вечерок, – сказал Рик.
Мне нравилось, что Рик не выпендривался. Это не кот наплакал, когда парень из сливок общества откровенно говорит о том, что ему весело с тобой.
Иллиантович получил свою двойную водку и залпом опрокинул стаканчик.
Рик Талбот задавал всем вопросы, в том числе Саре. В нашем кабинете не было и следа соперничества или зависти. Мне стало уютно.
Потом пришел Джон Пинчот. Слегка поклонился и с улыбкой сказал:
– Скоро, надеюсь, начнем снимать. Я тогда всех вас позову.
– Спасибо, Джон. Он ушел.
– Хороший режиссер, – заметил Рик Талбот. – Но интересно все же: почему вы выбрали именно его?
– Это он меня выбрал.
– Правда?
– Да. Я могу вам поведать историю, которая объяснит, почему он мне нравится. Но не для печати.
– Очень хочется ее услышать, – сказал Рик.
– Не для печати.
– Само собой.
Я наклонился в его сторону и рассказал историю про электропилу и мизинец Джона.
– Неужели это правда? – спросил Рик.
– Да. Но не для печати.
– Само собой.
(Я знал, что все однажды произнесенное рано или поздно попадает в печать.)
