– Переночуй в мотеле.

– Что толку, он, может быть, за мной следит.

– Чем я могу тебе помочь?

– Ничем. Я просто хотел тебе об этом сказать и поблагодарить за то, что ты написал сценарий.

– Не за что.

– Спокойной ночи, Хэнк.

– И тебе, Джон. Он положил трубку.

Мне легко было влезть в его шкуру. Меня однажды донимал по телефону один такой, грозился пришить за то, что я будто бы переспал с его женой. Он называл меня по фамилии и утверждал, что держит меня на мушке. Но свою угрозу так и не исполнил. Наверно, погиб в какой-нибудь дорожной заварушке.

Я решил звякнуть Франсуа Расину, узнать, как у него дела. На другом конце провода заговорил автоответчик:

«Говорите не со мной, говорите с этой машинкой. Я не желаю разговаривать. Говорите с этой машинкой. Я отсутствую, вы тоже отсутствуете. Незаметно подкрадывается смерть, чтобы заключить нас в свои объятия. Я не желаю разговаривать. Говорите с машинкой».

Послышались гудки.

– Франсуа, мудак ты эдакий!

– Ой, это ты, Хэнк!

– Я, малыш.

– У меня был пожар. Пожар. Пожар!

– Что?

– Да я купил дешевенький телевизор, черно-белый. Когда уходил из дому, оставлял его включенным. Чтоб думали, будто я дома. Обдурить их хотел. Ну и наверно, произошло короткое замыкание или он взорвался. Я приезжаю – все в дыму. Пожарные до этих мест не добираются. Хоть весь квартал сгори, они не почешутся. Вышел из машины, иду – дым сплошной. Пламя. Негры собрались. Ворье и мокрушники. Воду ведрами таскают, бегают туда-сюда. Я сел, смотрю. Нашел бутылку вина, открыл, пью. Кругом дымище. Огонь вырвался наружу. Негры все бегают. «Мы, – говорят, – опоздали. – Извини, старик. У нас тут сходка была. Кто-то дым учуял». «Спасибо», – отвечаю. У кого-то джин нашелся, пустили по кругу. Потом они разошлись.

– Мне очень жаль, Франсуа. Господи, не знаю, что и сказать. Шить-то там можно еще?

– Я сижу в дыму, сижу в дыму. Как в тумане. Я весь поседел, состарился совсем. Сижу в тумане. А теперь я мальчонка, слышу, как мама меня зовет. Ой, нет, она стонет! Ее трахают. Кто-то страшный ее трахает! Мне надо домой, во Францию, надо спасти мою мать, надо спасать Францию!

– Франсуа, ты можешь ко мне переехать. И у Джона, кажется, есть лишняя комната. Все не так плохо. Нет худа без добра.

– Да нет, худо почти всегда без всякого добра приходит. И остается навсегда!

– Тогда это смерть.

– Каждый день жизни и есть смерть. Я поеду во Францию! Буду действовать!

– Франсуа, а как же цыплята? Ты же не хотел с ними расставаться.

– Да черт с ними! Пускай неграм остаются! Пускай черномазые жрут белое мясо!

– Белое мясо?

– Я в тумане. Пожар тут был. Пожар. Я совсем старик, волосы поседели. Сижу в тумане. Пойду…

Франсуа повесил трубку.

Я попробовал перезвонить. Но слышал только автоответчик: «Говорите не со мной, говорите с этой машинкой. Я не желаю разговаривать…»

Оставалось надеяться, что у него была под рукой бутылка-другая хорошего красного вина, потому что если оно кому и нужно было сейчас позарез, так это моему другу Франсуа. И моему другу Джону. И мне самому. Я откупорил бутылку.

– Как насчет стаканчика-другого? – спросил я Сару.

– Присоединяюсь, – ответила Сара. – Что новенького?

Я рассказал.

В первую ночь никто не явился убивать Джона Пинчота. На вторую у Джона было оружие и он готов был встретить гостя. Но тот опять не пришел. Такие угрозы не всегда выполняют.

Тем временем Франсин Бауэрс оправилась после болезни.

– Пятьдесят баксов в день плюс комната и содержание – вот все, что я могу ей предложить, – сказал Фридман Джону.

Джону удалось уговорить его раскошелиться еще и на оплату перелета в Калифорнию.

Мне полагалось получить часть гонорара в первый день съемок. «Файерпауэр» обязалась заплатить Джону, а из этих денег он должен был выделить мою долю. Но никто никому ничего не заплатил. По-моему, вообще никто из съемочной группы не получил ни гроша.

Поэтому я решил пойти на банкет прокатчиков. Надеялся выяснить там у Фридмана, где застряли мои денежки.

Банкет назначили в пятницу в ресторане «Лимонная утка» – просторном мрачноватом заведении с большим баром и достаточным количеством посадочных мест. К нашему с Сарой приходу почти все они уже были заняты. Прокатчики понаехали со всего света. Выглядели они безмятежно и даже, пожалуй, брезгливо-устало. В основном ели, тщательно обдумывая заказ, говорили немного, пили мало. Мы нашли столик в сторонке, в углу.

Вошел Джон Пинчот и сразу устремился к нам. Подошел, улыбаясь:

– Вот кого не ожидал здесь встретить. Нет ничего занудней банкетов прокатчиков. Кстати, у меня туте собой…

Он раскрыл сценарий в голубом переплете.

– Вот в этом месте надо сократить полторы минуты. Сделаешь?

– Конечно. А ты насчет выпивки не похлопочешь?

– О чем речь!

– Джон прав, – сказала Сара, – особого веселья тут не наблюдается.

– Может, с нашей помощью дело поправится, – сказал я.

– Хэнк, мне уже надоело отовсюду уходить последними.

– Что ж тут особенного…

Я принялся вычеркивать текст. Мои персонажи страшно болтливы. Все до одного. Джон принес выпивку.

– Ну как, кромсаешь?

– Укорачиваю языки.

– Хорошо бы еще с выпивкой укоротить.

– С выпивкой не получится. Ее никогда не бывает слишком много.

Вдруг раздались аплодисменты.

– Фридман, – сказала Сара.

Да, это был он – в засаленном костюме, без галстука, с оторванной пуговицей на мятой рубашке. Фридману было не до таких пустяков, как одежда. Но зато улыбка у него была очаровательная, а глаза прямо-таки буравили собеседников насквозь, почище любого рентгена. Явился из самого пекла, и жил в самом пекле, и готов был отправить туда каждого встречного-поперечного, только дай ему малюсенькую зацепку. Он переходил от стола к столу, отпуская короткие меткие замечания.

Пришла очередь нашего. Фридман отвесил Саре комплимент.

– Кстати, – я ткнул пальцем в сценарий, лежащий на столе, – сукин сын Пинчот заставляет меня вкалывать даже на банкете!

– И это хорошо! – ответил Фридман, повернулся и пошел дальше.

Я сделал купюры и протянул сценарий Джону.

– Отлично, – сказал он. – Ничего существенного не выпало, а читаться будет просто здорово.

– Даже лучше.

Опять послышались хлопки. На этот раз по поводу явления Франсин Бауэрс. Она еще не старушка, но старой закваски. Держится очень прямо и неторопливо поворачивает голову то вправо, то влево, то улыбнется, то посерьезнеет, то опять улыбнется. Вот она останавливается – секунд на десять, не дольше, раздумывая, куда ей присесть, и с достоинством идет вперед. Ее снова награждают аплодисментами. Вспыхивает магний. Она, расслабившись, останавливается на пару слов возле одного из столиков, потом продолжает свой путь.

Черт подери, подумал я, а сценарист-то? Тот, кто вдыхает жизнь (или заражает мертвечиной) в этих манекенов? Тот, кто заставляет биться их сердца, кто дарит им свои слова, побуждает к действиям, обрекает на жизнь или смерть – и все по своей воле? Где же этот человек? Кто и когда ловил его видоискателем? Кто приветствовал его овациями? А сценарист, как всегда, там, где ему положено быть – в темном углу, сидит и наблюдает.

И вдруг – батюшки! К нам приближается Франсин Бауэрс. Она улыбается Саре и Джону, а потом спрашивает меня:

– Вы вписали для меня эпизод с ногами?

– Франсин, все на месте. Ноги тебе обеспечены.

– Вы не пожалеете. У меня потрясающие ноги.

– Абсолютно в этом убежден.

Она наклонилась ко мне через стол, улыбнулась обаятельнейшей улыбкой, сверкнула глазами, продемонстрировала свои знаменитые туго обтянутые скулы:

– И вы правы.

Затем выпрямилась и отошла к другому столику.

– Мне надо с Фридманом поговорить, – сказал Джон.

– Узнай заодно, когда деньги дадут.

Мы с Сарой сидели и изучали публику. Сара незаменима на всех гулянках. Она рассказывает мне, кто есть кто. Я без нее просто слепец. Я, признаться, невысокого мнения о человеческой природе и не очень-то стараюсь в нее вникать. Но Саре удается показать мне ее с забавной стороны, и я ей за это благодарен.