Мы с Сарой решили еще разок наведаться в гетто. Поехали на нашем дряхлом «фольксе», который, к счастью, не загнали.

Никаких неожиданностей по дороге мы не встретили, если не считать того, что кто-то выкинул на самую середку мостовой старый матрас и нам пришлось сделать крюк.

А вообще эта местность напоминала деревню после бомбовой атаки. Улицы словно вымерли. Будто аборигены подали сигнал «в убежище!». Но при этом я чувствовал на себе сотни глаз. Может, воображение разыгралось.

Я затормозил, мы припарковались и постучали в дверь. На ней зияли пять пулевых пробоин. Раньше я их не видел.

Стук пришлось повторить.

– Кто там? – раздался голос Джона.

– Хэнк и Сара. Мы тебе звонили.

– Ах ты, мать честная! Дверь отворилась.

– Прошу!

У стола стоял Франсуа Расин с бутылкой вина.

– Жизнь – пустая штука, – возвестил он. Джон закрыл дверь на цепочку.

Сара пробежала пальчиками по пулевым отверстиям.

– Это что – термиты прогрызли?

Джон засмеялся.

– Ага. Садитесь.

Он принес стаканы, мы сели. Разлили вино.

– Они тут на днях девчонку разложили на капоте моей тачки. Впятером. Или вшестером. Мы вмешались. Они осерчали. И через пару дней вечерком являются и – бах-бах-бах – продырявили дверь. И – тишина.

– Но мы, слава богу, живы, – констатировал Франсуа. – Сидим и винцо попиваем.

– Они пытаются выкурить нас отсюда, – сказал Джон. – На все идут, чтобы мы сделали ноги.

– Придет час, и мы их протянем навсегда, – вставил Франсуа.

– У них больше пушек, чем у копов, – сказал Джон. – И они гораздо чаще пускают их в ход.

– Все же лучше вам отсюда убраться подобру-поздорову, – заметила Сара.

– Шутишь? Мы заплатили за три месяца вперед. Мыслимо ли – такую прорву денег бросить коту под хвост!

– А жистянку свою дорогую под хвост пустить – дешевле, что ли? – сказал Франсуа, делая внушительный глоток.

– Вам хоть заснуть удается? – спросил я.

– Если на ночь нагрузиться как следует. Но вообще-то тут ни днем ни ночью покою нет. Решетки на окнах – фигня. У моего соседа они тоже были. И в один прекрасный вечер сидит, ужинает, глядь – за спиной парень с пушкой. Через крышу пролез. В щель какую-то. Они слышат каждое наше слово. И сейчас, между прочим.

Из-под пола раздался громкий стук.

– Слыхали?

Франсуа вскочил и затопал ногами.

– Тихо! Тихо! Кончай стучать, мудак трахнутый!

Стук прекратился. Нам, видно, просто решили дать понять, что мы на мушке. Не более того. Франсуа сел.

– Ужас какой! – сказала Сара.

– Твоя правда, – отозвался Джон. – Они сперли у нас телевизор, но он и ни к чему.

– Я думал, это негритянское гетто, а гляжу, у вас и латиносы появились.

– Да, – ответил Джон. – Тут база одной из самых крутых мексиканских группировок – «Вэ-шестьдесят шесть». Чтобы в нее вступить, надо кого-нибудь укокошить.

Воцарилась тишина.

– Как кинцо? – спросил я, чтобы прервать тягостное молчание.

– Подготовительный период в разгаре. Я вижусь с группой каждый день, мы работаем по многу часов. Скоро начнем снимать. «Файерпауэр» вкладывает все больше денег, фильм на мази. Если бы только нам на каждом шагу не подставляли подножку…

– Например? – спросила Сара.

– Ну, например, нам понадобилось взять напрокат кинокамеру.

– Камеру напрокат?

– Ara. A на студии говорят, что, мол, нельзя.

– Почему? – спросил я, подходя к окну, чтобы взглянуть на старину «фолькса».

– Потому что в прошлый раз «Файерпауэр» им за прокат не заплатила. Пускай, мол, сперва за старое расплатятся, а заодно и авансик внесут.

– И что – расплатились?

– Да. Франсуа поднялся.

– Пойду посчитаю цыплят, – объявил он и вышел.

– А Франсуа не трухает? – спросила Сара.

– Нет, – ответил Джон. – Он чокнутый. На днях сидел один, вдруг является парочка. Один с пером. И тот, что с пером, говорит: «Деньгами давай!» А Франсуа ему: «Сам давай!» Бухой был вдрабадан. Схватил палку и давай их дуплить. Они выскочили как ошпаренные, Франсуа за ними, палкой погоняет и орет: «Вон из моего дома! Ищите другого дурака! И нечего моих цыпок пиздить!» И так по всей улице.

– Они его запросто убить могли.

– А ему море по колено.

– Повезло ему, – сказала Сара.

– Да. Скорее всего, помогло то, что он француз, а не американец. У них к французам такой ненависти нет. Кроме того, они смекнули, что он с прибабахом, и вообще не все же из них убийцы. Есть и простые человеки.

– Ты хочешь сказать, что не все они человеки? – спросила Сара.

– Слишком человеки, – ответил Джон. Вошел Франсуа.

– Пересчитал цыпок. Все на месте. Поболтал с ними. С цыплятушками своими побеседовал.

Франсуа сел. Джон наполнил его стакан.

– Хочу замок, – сказал Франсуа. – Хочу шестерых детей и большую толстую жену.

– Зачем тебе все это? – спросил я.

– Чтобы, когда я проигрываю, было бы с кем душу отвести. А сейчас, когда проигрываю, слова сказать не с кем.

Я хотел было заметить, что в случае проигрыша толстая жена и шестеро детей тоже вряд ли станут с ним беседовать. Но промолчал. Пожалел страдальца.

Вместо этого я сказал:

– Надо нам как-нибудь на скачки поехать.

– Когда? – оживился он.

– А скоро.

– Я как раз новую систему разработал.

– Систем этих – как грязи.

Зазвонил телефон. Джон снял трубку только после третьего звонка.

– Алло! Да! Да! Джон слушает! Что? Не может быть!

Он уставился на нас, держа трубку в опущенной руке.

– Отключился…

– Кто?

Джон все еще стоял возле аппарата.

– Гарри Фридман звонил.

– И что? – спросил я.

– Фильм заморозили, – ответил он.

Прошло несколько дней. Я валял дурака: ездил на скачки, а возвращаясь домой, пописывал свою поэмку. Я специалист в трех областях: стихах, рассказах и романах. Теперь я овладевал четвертой – кинодраматургией. Впрочем, стоит ли о ней говорить? Что я за кинодраматург без кино? Ведь «Джим Бим» не вытанцовывался.

Опять позвонил Джон.

– Как лошадки?

– В порядке. А ты как?

– Тоже. Хотел ввести тебя в курс…

– Слушаю.

– Ну, как только картину расфигачили, мы с Франсуа бухали без перерыва пару дней. И ночей.

– Очищались, как я понимаю.

– Вроде. А потом я поехал в контору к Фридману выяснять, что ему за моча в бошку ударила. Я, знаешь, к такому повороту был не готов.

– Я тоже.

– Значит, прихожу. Охранник меня не пускает. Ясно, что Фридман распорядился.

– Сукин сын.

– Это трудно отрицать. Итак, я не сдаюсь, иду в другой подъезд. Там ведь два входа.

– Помню.

– Я знаю, что у них там сидит юрисконсульт. Говорю охраннику, что, дескать, мне на консультацию. Но, конечно, ни к какому юристу я не пошел, а направился прямехонько к Фридману.

– Молодец.

– Фридман глядит – видит, я стою. «А, – говорит, – Джон, привет, как поживаешь?» «Отлично», – отвечаю. Про то, почему он картину зарубил, не заикаюсь, а говорю так: «Мы хотим кое-кого взять в наше дело». «Нашли кого-то?» – спрашивает. «Пока, – отвечаю, – нет. Но собираемся. А когда найдем, обещай мне одну вещь». «Что такое?» – «Ну, когда мы, значит, кое-кого найдем, мы заставим его компенсировать все твои убытки по подготовительному периоду». «Молодцы», – говорит он. «Но, – продолжаю я, – дай слово, что ты позволишь снимать кино на наших условиях и «Файерпауэр» не потребует дополнительных денег». «Отлично, – говорит этот сукин сын, – валяйте. Ищите вашего кое-кого. Я согласен на ваши условия. И счастливо вам».

– И все?

– Да, мы пожали друг другу руки и разошлись. Он безумно обрадовался, что получит компенсацию.

– Итак, остается только найти продюсера.

– Уже нашли.

– Да ну?

– Видишь ли, пока мы имели дело с «Файерпауэр», даже когда они не рыпались, мы потихоньку искали других спонсоров. Ведь от этих ребят из «Файерпауэра» хорошего не жди. И когда один из наших новых друзей пронюхал, что они решили загнобить картину, влез в упряжку.