– Да я бы завез, но боюсь ехать в ваши края.

– Уймись, Хэнк, какой дурак позарится на твой «фолькс»?!

– Джон, у меня новехонький «БМВ».

– Чего?

– Позавчера оторвал. Мой консультант по налогам уверяет, что за это полагается скидка.

– Налоговая скидка? Невероятно…

– Он так сказал. Говорит, в Америке деньги надо тратить, а то отымут. Но теперь с меня взятки гладки – все спустил.

– Но надо все же взглянуть на твой сценарий. Продюсерам пасть заткнуть.

– Уговорил. Знаешь универсам «Гальф» возле гетто?

– Да.

– Я там припаркуюсь и оттуда звякну. А ты подгребешь, ладно?

– Договорились.

Мы с Сарой дождались Джона у нашего черного «БМВ», пересели в его машину и двинулись через гетто.

– Не боишься, что критики и читатели затрахают тебя за эту шикарную тачку?

– Их собачье дело – следить за красотой моего слога.

– Они не всегда с этим справляются.

– Их проблема.

– Сценарий с тобой?

– Как миленький, – сказала Сара.

– Позволь представить тебе мою секретаршу.

– Единым духом накатал, – сказала Сара.

– Я гений.

Мы подкатили к дому Джона. Площадку перед ним запрудили автомашины. Был разгар дня, шел, наверное, второй час. Мы прошли через дом во внутренний двор. Накрытые к обеду столы успели потерять свою свежесть: тут и там торчали пустые бутылки, жухли под солнцем ломти арбуза. Мухам уже надоело летать над этим кладбищем жратвы, и они смылись. Гости, проторчав здесь часа три, тоже выглядели неважно и раскололись на множество группок человека по три-четыре. Это была смесь Голливуда с Европой и кое-чем еще. Это кое-что не имело определенного лица, но его присутствие явно ощущалось и не собиралось растворяться в эфире. Я почувствовал разлитую в атмосфере ненависть и растерялся. Но Джон знал, как справиться с ситуацией; он откупорил несколько новых бутылок.

Мы подгребли к Франсуа. Он трудился у гриля. Франсуа уже упился в стельку и помрачнел. Вверенные ему цыплята потихоньку превращались в уголья, а он все вращал и вращал вертел над огнем.

Выглядел он ужасно. Голову его венчала широкополая белая шляпа, которая, видно, не раз падала с затылка и здорово загваздалась. Он увидел нас.

– А я-то вас жду, жду! Припозднились! Случилось чего?

– Прости, Франсуа, припарковались далековато.

– Я для вас цыпляток припас! Угощайтесь!

Он взял две картонные тарелки, плюхнул на каждую по куску курятины.

– Спасибо, Франсуа.

Мы с Сарой нашли местечко у стола и присели. Джон устроился рядом.

– Франсуа переживает. Он думает, что я зарезал кого-нибудь из его подопечных. Все пересчитывает грудки, крылышки и окорочка. Чуть не плачет. Я их у «Ральфа» закупил. А он не верит.

– Франсуа очень чувствительный, – заметила Сара.

– До невозможности, – ответил Джон. – Но это бы ладно. Хуже другое: он зациклился на охране от воров. Намотал везде колючей проволоки, нашпиговал забор сигнализацией. Чуткой до ужаса. Я раз перднул, и она сработала.

– Брось травить, Джон.

– Ей-богу. Ну так вот. На днях Франсуа выходит, садится в машину. Включает зажигание. Переключается на задний ход – тачка ни с места. Он решил, что сцепление отказало. Выходит из машины, глядь – двух задних колес нет как нет.

– Невероятно.

– Но факт. Они под задний мост кирпичей навалили.

– А передние колеса оставили?

– Да.

– Где же вы взяли новые колеса и покрышки? – спросила Сара.

– Откупили у грабителей.

– Это как? – спросил я. – Можно добавки? Джон налил.

– Стучат в дверь. «Колеса нужны?» Я говорю – входите. «Бошки оторву!» – вопит Франсуа. В общем, выпили винца и договорились о цене. Не сразу, правда, – выдуть пришлось немало, но в конце концов они вкатили колеса прямо в дом. Вот так.

– И во сколько же вам это обошлось? – осведомилась Сара.

– Тридцать три бакса. По-моему, неплохо за пару колес и покрышки.

– Неплохо, – согласился я.

– Если быть точным, мы сошлись на тридцати восьми. Пятерку они выклянчили за обещание больше у нас не воровать. Колеса.

– Других соглашений не заключили?

– Нет, они сразу отвалили. Потом выяснилось, что радио сперли. Ума не приложу, как исхитрились. Приемник-то стандартный, не карманный. Нет, это, я вам доложу, достойно восхищения.

– Да уж.

Джон поднялся. Со сценарием в руках.

– Надо спрятать. Есть укромное местечко. Спасибо за работу, Хэнк.

– Пустяки. Не стоит благодарности. Джон ушел. Я взглянул в свою тарелку.

– Боже милостивый, разве ж это еда? Курчонок дотла спалился!

– Мой тоже.

– Там у забора мусорный ящик. Давай выкинем.

Мы направились к забору. Над ним торчали черные мордашки; глазенки сразу обратились в нашу сторону.

– Дядь, дай курочки!

– Эй, мудило, оторви крылышко! Я вплотную приблизился к забору.

– Да тут одни угли.

Быстрая ручонка в мгновение ока стибрила останки курицы с моей тарелки, другая очистила Сарину.

Удальцы с визгом рванули с места события. Остальные ринулись следом.

– В такие минуты ненавидишь себя за то, что ты белая, – сказала Сара.

– Бывают гетто и для белых. А также черные богачи.

– Разве сравнишь!

– Но мы-то тут при чем?

– Каждый должен начинать с себя…

– Меня увольте. Мне моя белая задница ближе. Давай-ка лучше сольемся с народом и примем по маленькой.

– У тебя на все один ответ: давай примем.

– Это не ответ – признание немощи.

Народ по-прежнему кучковался группками. Даже тут, на этих занюханных задворках, выгородились свои гетто: вот публика района Малибу, а вот – с Беверли-Хиллз. Леди и джентльмены в туалетах из лучших модных домов безошибочно узнавали в толпе себе подобных и стягивались друг к другу, не испытывая ни малейшего желания смешиваться с инородными особями. Удивительно, как они вообще решились появиться в черном гетто Вениса. Видать, у них шик такой. Самое же противное – эти богатые и знаменитые по большей части мудаки и ублюдки. Просто им подфартило подобраться поближе к корыту. Или удалось откачать деньжат из карманов публики-дуры. Эти слепоглухонемые бездари, обделенные душой, казались ей небожителями. Плохой вкус плодит гораздо больше миллионеров, чем хороший. И все решается большинством голосов. А на безрыбье и рак рыба. В конце концов, если не эти, то кто? Не они, так другие, ничем не лучше…

Мы подсели к столику Франсуа. Он погрузился в глубокую печаль и не замечал ничего вокруг. Во рту торчала обслюнявленная надломленная сигара. Франсуа уставился в стакан с выпивкой. Шляпу он так и не снял. Чувство стиля не покидало его даже в самые тяжкие моменты жизни. Но теперь оно начало ему изменять, это был плохой знак.

– Где вас черти носили? Я из-за вас обед задержал. Почему опоздали?

– Слушай, старина, может, соснешь чуток? Утро вечера мудренее…

– Ни хрена оно не мудренее. В чем и беда. Подошел Джон.

– Я возьму его на себя. Он у меня будет как огурчик. Пойдемте, я вас кое с кем познакомлю.

– Да нет, нам пора.

– В такую рань?

– Душа не на месте из-за этой «бэхи».

– Ну ладно, я вас отвезу.

Машина стояла на месте как ни в чем не бывало. Мы пересели и помахали Джону, отъезжавшему на гетто-парти к бедняге Франсуа.

Мы быстро вырулили на шоссе.

– Как-никак, а сценарий ты сварганил, – сказала Сара.

– Как-никак – да.

– Неужто его правда поставят?

– Он ведь про пьянь. А кого пьянь интересует?

– Меня. А кто будет играть главную роль?

– Франсуа.

– Франсуа?

– Да.

– А у нас дома выпить есть?

– Пол-ящика «Гамей божоле».

– Это хорошо.

Я ударил по газам, и мы помчались туда, где нас поджидала эта прелесть.

Джон развернул бурную деятельность. Он размножил текст сценария и разослал продюсерам, агентам, актерам. Я вернулся к своим стихам. И разработал новую систему игры на тотализаторе. Тотошка играет в моей жизни важную роль. Позволяет забыть, что я вроде писатель. Беда с этой писаниной. Я без нее не могу, она как болезнь, как наркотик, как чертово бремя, но всерьез считать себя писателем я не хочу. Может, потому, что слишком их на своем веку навидался. Они в основном не пишут, а поливают грязью друг друга. Все, кого я встречал, были либо суетливыми пакостниками, либо старыми девами; они без конца пикировались и делали гадости, при этом чуть не лопаясь от сознания собственной важности. Неужели все пишущие были таковы? Во все времена? Наверное, так оно и было. Писательство, похоже, вообще сучья профессия. И одним сучизм дается лучше, чем другим.