– Понимаю.

– Правда?

– Конечно. Я все равно собирался съезжать. – Как?

– Франсуа возвращается. Покончил со своими делами во Франции. Мы хотим поселиться вместе. Я подыскиваю место. И кажется, уже нашел. Просто не хотел говорить тебе раньше времени.

– А вы потянете?

– Деньги у нас есть. Мы объединяем капиталы.

– Может, тогда ты в самом деле простишь меня за то, что я чуть не вышвырнул тебя на улицу?…

– Пустяки. Ты избавил меня от необходимости извиняться за неожиданный отъезд.

– Надеюсь, ты не пытаешься обдурить старого пьяницу?

– Да нет же. Но все же скажи: ты написал хоть несколько строчек?

– Кое-что накорябал.

– Позволишь взглянуть?

– Конечно, дружок.

Я пошел наверх, взял несколько готовых страничек, принес в гостиную и положил на кофейный столик. Потом поднялся в спальню.

– Сара, идем праздновать!

– Что именно?

– Джон нас покидает. Я снова смогу работать!

– А ты его не обидел?

– Надеюсь, что нет. Просто возвращается Франсуа, они собираются снять квартиру на двоих.

Мы спустились вниз. Сара принесла третий стакан. Джон углубился в чтение.

Увидев меня, он расплылся в улыбке.

– Гениально, черт тебя подери! Я не сомневался, что у тебя получится!

– Ты ведь не станешь издеваться над старым пьяницей?

– Ни за что.

Сара подсела к нам, мы втроем мирно выпили. Джон снова заговорил:

– Я звонил Франсуа через Веннера Зергога. Бедняга опять слетел с резьбы. В запое. Получил гонорар и запил. Старая история…

– Это ты о чем?

– Он большой артист, но как запьет – труба. Забывает текст и что ему делать в кадре. Делается совсем невменяемым. Сейчас то же самое.

– А что именно?

– Да как всегда. Сперва вроде все нормально. И вдруг он будто перестает понимать, что ему говорят. Я, например, говорю: «Пройди вот здесь и скажи то-то и то-то». А он не слушает. Идет не туда и несет околесицу. Я спрашиваю: «Почему ты меня не слушаешь?» Молчит. Однажды на съемках ушел с площадки, снял штаны и показал задницу. Трусов на нем не было.

– Черт подери, – сказал я.

– Или чепуху какую-то порет: «Следует ускорить естественный процесс умирания». Или: «Жизнь других ущемляет мою собственную».

– Похоже, с парнем совсем худо.

– Боюсь, что да.

Мы пили до самого утра, пока совсем не рассвело.

Проснулся я около полудня. Сошел вниз и стукнул в дверь Джона. Ответа не было. Я открыл дверь. Джона и след простыл. На столе белела записка.

От всех этих слов мне стало и гадко, и хорошо – впрочем, это мое почти всегдашнее состояние. Я поднялся наверх, пописал, вычистил зубы и лег под бочок к Саре.

В тот вечер, в отсутствие Джона, прислушивающегося снизу к стуку машинки, сценарий пошел вовсю. Я писал о молодом человеке, которому хотелось сочинять и пить, причем успех в первом зависел от меры второго. Этим молодым человеком был я. В прошлом. То было неплохое время, наполненное ожиданием и бездельем. Теперь в моей памяти оживали посетители одного бара, который я частенько навещал. Я снова видел их лица, тела, слышал их голоса и речи. Этот бар обладал какой-то неодолимой притягательной силой. Мне вспомнились мои схватки с барменом. Я был не таким уж отменным бойцом. У меня слишком маленькие руки, к тому же я недоедал, здорово недоедал. Зато я был живчик и хорошо держал удар. Мне мешало неумение как следует разозлиться во время драки, даже если речь шла о жизни и смерти. Для меня борьба оставалась игрой. Несерьезным делом. Наши драчки с барменом ублажали завсегдатаев, которые держались кучкой. Я был чужаком. Надо сказать насчет выпивки: мне бы нипочем не выдержать этих боев, оставайся я трезвым. Когда я надирался, тело становилось словно резиновое, а голова делалась непробиваемой. Растянутые связки, распухшие губы да разбитые коленки – вот и все дела. Ну, и еще шишки на голове.

Как, однако, обратить все это в сценарий? Так или иначе, этот кусок моей жизни оставался единственным, который я еще не описал. Соображалка у меня тогда работала не хуже, чем у других, и глаза смотрели куда надо. Я узнал о существовании целого параллельного мира погибших душ, обитавших в пивнушках, – днем, ночью и всегда, до самой смерти. Мне никогда не приходилось читать об этом особом мире, и потому я решил написать о нем сам, так, как я его помнил. И добрая старая машинка покладисто застучала.

На следующий день около полудня раздался звонок. Звонил Джон.

– Я нашел жилье. Франсуа приехал. Отличнейший дом, две кухни, и плата ничтожная.

– Где?

– В Венисе, в гетто. Брукс-авеню. Одни черные. На дорогах война. Роскошь!

– ОЙ ЛИ?

– Приезжай, увидишь своими глазами.

– Когда?

– Да сейчас!

– Не знаю…

– Нельзя же упустить такой случай! Тут под нами соседи, нам слышно все, что они говорят, и как у них радио играет! И на каждом шагу – банды! Здесь построили общежитие. Денег никто не платит. Им отключили свет, воду, газ – хоть бы хны! Это просто военная территория! Полиция сюда носу не кажет, как в другой стране живем! Мне нравится! Ты немедленно должен приехать к нам в гости!

– А как туда попасть?

Джон продиктовал инструкцию и повесил трубку. Я нашел Сару.

– Слушай, мне надо проведать Джона и Франсуа.

– Я с тобой.

– Нет, тебе нельзя. Это в гетто, в Венисе.

– Надо же – в гетто! И ты хочешь лишить меня этого удовольствия!

– Сделай одолжение, останься!

– Ты что же думаешь, я пущу тебя туда одного? Я положил в карман бритву, сунул деньги в ботинок и сказал «о'кей».

Мы медленно въезжали в гетто. Джон соврал: там жили не одни черные. На въезде было полным-полно латиносов. Я заметил человек восемь мексиканцев, они окружили какой-то древний рыдван. Все без рубашек или в рубашках навыпуск. Я медленно проехал мимо, стараясь не глядеть в их сторону. Они казались довольно мирными. Скорее всего, выжидали. Держались наготове. Наверное, просто скучали. Вполне симпатичные ребята. И чего им было дергаться из-за какого-то фраера?

Потом мы въехали в черную зону. На улицах по колено грязи и хлама – ботинок с левой ноги, апельсиновая кожура, рваная сумка, гнилой грейпфрут, еще один левый ботинок, джинсы, автомобильный скат…

Тут надо было смотреть в оба.

Два пацана лет по одиннадцати, на велосипедах, уставились прямо на нас. В их глазах читалась откровенная ненависть. Я ощущал ее кожей. Черная беднота пышет ненавистью. И белая тоже. Только обзаведясь капитальцем, черные и белые начинают терпеть друг друга. Мало кто из белых любит черных. Очень не многие черные – если вообще такие найдутся – любят белых. В общем, мы квиты. А может, и нет. В капиталистическом обществе проигравший попадает в рабскую зависимость от победителя и проигравших всегда должно быть больше. Что тут поделаешь? Политики не помогут, а выкарабкаться самому как-то не хватает времени.

Мы наконец прибыли по адресу, припарковались и постучали в дверь.

В двери отворилось окошечко, в нем показался чей-то глаз.

– А, Хэнк и Сара!

Дверь открылась, и нас впустили. Я выглянул в окно.

– Ты чего? – спросил Джон.

– Приглядываю за тачкой.

– Это правильно. Пошли, покажу вам две наши кухни.

Там и правда было две кухни, каждая с плитой, холодильником и раковиной.

– Раньше было две квартиры, их соединили.

– Очень мило, – сказала Сара. – Ты можешь готовить в одной кухне, Франсуа – в другой.

– Сейчас мы живем практически на одних яйцах. Держим кур-несушек.