– Отдавать акции этим шакалам я не хочу, – размышлял вслух Тимофей Михайлович. – Обманывать вдову покойного компаньона мне тоже противно. С другой стороны, раз уж они попали нам в руки – надо подумать, как распорядиться ими с умом. Чувствую своей этой самой, тут есть во что поиграть.
– Подумай, – согласился несколько уязвленный Иванин. – Только чтоб не получилось так, что перед мертвым компаньоном у тебя больше обязательств, чем перед живым.
Дымшиц задумчиво взглянул на партнера.
– Не горячись, Костя. Я такой же бизнесмен, как и ты, и считаю ничуть не хуже тебя. Может, даже быстрее. Просто я не работал в комсомоле, так что с некоторыми напрягами этико-морального свойства давай считаться.
Иванин хмыкнул, давая понять, что извинения приняты, потом достал из кармана ключ и пошел к двери за буфетом, которую Дымшиц поначалу принял за дверь в кладовку.
– Я тут надыбал утром одну занятную вещь. Думаю, она поможет тебе в борьбе с напрягами.
Он открыл дверь, а ключ широким жестом передал Дымшицу.
В каморке двоим было не развернуться. Тимофей Михайлович застрял на пороге, а компаньон сел за пульт с четырьмя мониторами, который занимал практически всю каморку. Пощелкав тумблерами, Иванин обернулся, наслаждаясь реакцией Дымшица. На четырех полыхнувших голубым сиянием мониторах высветились: кабинет Дымшица; кабинет Иванина; менеджерская комната переговоров на втором этаже; вестибюль.
– У нашего Гены была мания величия, – весело подытожил Иванин. – По-моему, он косил под дядюшку Джо. А теперь обрати внимание, Тимофей, какой тебе особый почет, – он защелкал тумблерами, и на всех четырех мониторах под разными ракурсами высветился кабинет Дымшица. Поплыл наезд на одном экране, потом на другом. Запросто считывались записи в настольном календаре. На другом экране из визитного кармана пиджака, висевшего на спинке кресла, выглядывала паркеровская ручка.
– Четыре камеры, Тима, четыре камеры! – Иванин аж хрюкнул от восхищения. У всех по одной, а у тебя целых четыре! А ведь вы с Петровичем вась-вась, чуть ли не друганы!
Кровь бросилась Тимофею Михайловичу в голову, он скрипнул зубами и, не помня себя, побрел к дивану. На глаза попалась бутылка, он схватил, ополовинил ее одним зверским булькающим глотком и с размаху шваркнул о стену: резная бутыль ахнула, брызнула хрустальным дождем, колким бисером, Иванин выскочил из каморки и захрустел по нему, а на стене оплывала лихая коньячная звезда.
– Как я вас ненавижу, уроды! – прорычал Дымшиц, заваливаясь на диван и хватаясь за голову. – Ублюдки, комсомолисты, паскудные зализанные рожи! обмылки! обмылки!
– Я же не знал, Тима, я только сегодня обнаружил эту подлянку, клянусь! запаниковал Иванин. – Мой кабинет тоже просматривался, а я там, между дрочим, не только делами занимался!..
Дымшиц захрипел, застонал, захохотал одновременно; потом, когда судорожный смех отпустил, опять схватился за голову.
– Гена Котов!.. – воскликнул он в изумлении. – Гена Котов, жареный карась! Ты меня удивил, Гена Котов. Как же глубоко в вас сидит, – посочувствовал он, приглашая Иванина поудивляться вместе. – Это, наверное, не болезнь, а такая порода. Результат скрещивания.
– Тим, я клянусь…
– Верю, верю…
Дымшица пробило на нервный, свистящий, почти старческий смех.
– А все-таки вы убогое племя, комсомолисты, – сказал он, откашлявшись и отсморкавшись. – Такую страну ухитрились засрать, потом просрать, а знаешь почему? Потому что из всех дел больше всего любили вот это – подглядывать в щелочку.
Компаньон промолчал.
– Ладно, – подытожил Тимофей Михайлович. – Убедил. За коньяк извини, но, как говорится, – у нас, у золотарей, свои подходцы к одеколонцу. Тебе, конечно, не доводилось в армии нужники разгребать? А у меня, Костя, за службу сорок пять суток губы и пять нужников. После этого кажется, что все на свете пропахло дерьмом, только одеколоном и выручались. Одеколон, если внутрь, он настырней любого дерьма.
– Это к чему? – поинтересовался Иванин.
– Хрен его знает, – честно ответил Дымшиц. – Давай сперва поглядим, что у этого стервеца в чемоданчике…
…В последних числах июня, когда Тельман Хоренович Мавроди наконец-то обескуражил армию своих вкладчиков, признав, что она ему проиграла, а ошеломленные вкладчики не поверили и продолжали гадать, чем еще порадует благодетель, – в это самое время переговоры между Дымшицем и Андрюшей подошли к концу. Двумя днями ранее между концерном и Татьяной Котовой был заключен договор, по которому пакет акций покойного председателя переходил в полную собственность «Росвидео». Концерн выкупал их за пятьсот тысяч долларов, которые, согласно договору, оставались на его счету под 15 % годовых и не могли быть востребованы ранее, чем через пять лет. По итогам этого соглашения собрание акционеров в лице Дымшица Т. М. выразило генеральному директору концерна Иванину К. Д. свое глубокое удовлетворение, особо указав на глубину порядочности и безмерность чисто мужского обаяния последнего.
С Андрюшей переговоры шли туже, тем не менее Дымшиц дожал несимпатичного своего контрагента и за день до окончательного урегулирования имел что сообщить Иванину и Николаю Петровичу. На этот раз они собрались у исполнительного директора – от переезда в кабинет Котова Дымшиц пока воздерживался – дабы подвести предварительные итоги и обсудить диспозицию на завтрашний день.
Ситуация вырисовывалась следующая. Андрюша по-прежнему представлял интересы Кондрата, который как раз сегодня выходил из Бутырок под залог в полторы тысячи минимальных зарплат, или, выражаясь по-русски, в двадцать тысяч долларов. Кондрат становился беспечальным собственником акций, Андрюша официальным управляющим пакетом в интересах собственника. В этом качестве он претендовал на место в совете директоров, в чем ему было вежливо, но тактично отказано. Сколько при эдаком раскладе беспечальный Кондрат будет гулять по свету – это, полагал Дымшиц, их собачье дело. Фактически пакет уходил из-под контроля и начинал жить собственной, скорее всего уголовно наказуемой жизнью.
– Жалко, – Иванин вздохнул.
– Акции жалко, – подтвердил Дымшиц. – Но помирать жальче. Зато теперь, когда варяги завязаны на бюро, у нас есть определенные гарантии безопасности. Теперь по завтрашнему дню. В семь вечера Кондрат привозит деньги и получает акции…
– Какие деньги? – удивился Иванин.
Дымшиц в свою очередь удивился постановке вопроса.
– Вообще-то доллары. Я этому долбаку Андрюше неделю объяснял, что акции не могут быть переданы бесплатно, что мы подотчетная организация, что какая-то чисто символическая сумма должна быть уплачена. Честно говоря, я рассчитывал на символические пол-лимона, но Андрюша, зараза, уперся и ни в какую: не бывает таких символических сумм, хоть тресни. Короче, сошлись на ста тысячах наличными…
Иванин захлопал себя по ляжкам и восторженно заулюлюкал.
– …и в скорбях великих обретешь радость сущего, – прокомментировал Дымшиц. – Вот до чего дожили, братцы: за смерть товарищей деньги берем, – он вдруг замолчал, насупился и засмотрелся на побелевшие костяшки кулаков. – Не было еще такого позора… А я взял. Взял эти отступные поганые, чтобы с них платить пенсию семье Олега, Генкиного водителя…
Обломанный Иванин тоже насупился и засопел, как правительственный чин в церкви.
– Короче, – продолжил Дымшиц, – завтра в семь вечера Кондрат привозит деньги и загребает акции. При нем будут два охранника с правом допуска сюда, в кабинет – и все, потому как Андрюше напоследок было указано строго на… Тебе, Костя, тоже не стоит светиться – мы с тобой теперь те самые два яйца, которые лучше не класть в одну корзину. Вот тебе оба экземпляра, просмотри и подпиши либо сегодня, либо завтра до обеда. А к вам, Николай Петрович, разговор особый и деликатный…
По уходу Иванина Дымшиц пересел за совещательный стол, напротив Николая Петровича.
– Не передумал?
– Нет, Тимофей Михайлович. На Кондрата я работать не буду, это однозначно.