- Дядя Фриц… Дорогой, добрый дядя Фриц…

- Видишь, Трикс, все теперь устроилось, и вскоре ты окажешься в объятиях родителей.

- Ах, дядя Фриц, но ведь тогда мне придется расстаться с тобой!

- Да, дитя мое…

- Как мне жить без тебя…

- У тебя есть матушка.

- Матушка… - Ее лицо просветлело. - И все-таки, дядя Фриц…

Она попыталась поцеловать его руку. Он быстро отдернул ее. Большая слеза упала на его кисть.

- В понедельник твой отъезд, Трикс. А в воскресенье мы все соберемся, чтобы попрощаться с тобой.

- Да…

Она еще долго стояла, молча глядя на него. Потом ушла. Фриц зажег лампу. Ноябрьский туман клубился за окном. На небе ни звездочки. Но лампа разливала вокруг себя золотистый покой.

Позднее к нему пришла и Элизабет.

- Я так рада, дядя Фриц, что ты вернулся.

- И я рад, что опять дома.

- Чего ты добился?

- В понедельник Трикс возвращается к родителям.

Она кивнула:

- Я была почти уверена, что так и будет. Кроме тебя, никто не смог бы сделать это. А я очень к ней привязалась.

- Как дела у твоих маленьких подопечных?

- Они растут. Сегодня я стояла у кроватки одного тяжелобольного ребенка - бедняга парализован - и кормила его с ложечки. Вдруг он задержал мою руку и очень торжественно сказал: «Тетя Лиза, ты должна стать моей мамой». Мне пришлось пообещать это. Жить ему осталось недолго. Сухотка. Его мать не могла как следует заботиться о мальчике. У нее их еще шестеро, и надо добывать хлеб насущный. Теперь он перенес свою любовь на меня. Я бы посоветовала любому, кто хочет забыться или успокоиться, начать ухаживать за больными.

- Да, это многое заменяет.

- И утешает. Ибо самоотречение нелегко дается.

- Самоотречение вовсе не обязательно, Элизабет.

Она грустно взглянула на него.

- Возможно, это всего лишь неизбежное в таких случаях заблуждение. Или иллюзия… Все будет хорошо.

- Ты так думаешь, дядя Фриц?

- Да, Элизабет.

Слезы градом хлынули из ее глаз.

- Кому никогда не доводилось жить вдалеке от родины, Элизабет, тот не знает, какова ее магическая сила, и не умеет ценить ее. Это познаешь только на чужбине. На чужбине родина не становится чужой, наоборот, ее начинаешь любить еще крепче.

- Но я его так люблю…

- Он вернется к тебе. Любовь - это жертвенность. Часто и эгоизм называют любовью. Только тот, кто по доброй воле может отказаться от любимого ради его счастья, действительно любит всей душой.

- Этого я не могу. Тогда мне пришлось бы отказаться от самой себя.

- А если он из-за этого будет несчастлив?

- Не… счаст… лив… - голос ее дрожал. - Нет, этого я не хочу… Тогда уж лучше откажусь… - Она уткнулась лицом в подлокотник кресла. - Но это так тяжело… так тяжело…

- А тебе и не надо этого делать, - тихо сказал Фриц. - Он - твой, и ты - его. Я это знаю. И ты знаешь, что принадлежишь ему. А он, пожалуй, еще не знает, что принадлежит тебе. Но поверь: это так. В глубине души он твой.

Элизабет взглянула на него полными слез глазами.

- Дитя мое, ты - словно редкий цветок. Он открывает головку навстречу солнцу лишь однажды и больше никогда. Так и твое сердце - лишь один раз открылось навстречу любви - и больше никогда не откроется. То же самое было с моей мамой. Я могу полюбить лишь одного человека в жизни. Мое сердце принадлежит ему навсегда и навеки…

- Да, Элизабет… А Эрнст?

- Я люблю его.

Воцарилось молчание. Отблески света лампы золотыми пятнами лежали на светлых волосах Элизабет.

- Миньона - раздумчиво произнес Фриц. - Элизабет, ты ведь знаешь, что жизнь идет странными путями. День сменяется ночью, ночь сменяется днем - так и у Эрнста.

- Он очень редко пишет…

- Хватит ли у тебя сил услышать правду?

Она кивнула.

- Одна певица, время от времени гастролировавшая в нашем городе, теперь тоже живет в Лейпциге.

- И он… ее любит?

- Иначе… Не так… Любит он только тебя. Он поддался ее чарам. Он прислал мне письмо, в котором рассказывает о многом. Вот это письмо, я даю его тебе.

Она прочитала.

- Я так и думала.

- Я дал тебе это письмо не для того, чтобы сделать тебе больно, а чтобы показать: там происходит нечто совсем другое. У него брожение чувственности, которое когда-нибудь случается с каждым юношей. У Эрнста, насмешливого и неистового человека с бойцовскими качествами, оно было возможно только в этой наиболее заманчивой форме, замешанной на тщеславии. Он еще пробудится от этих чар и задним числом не сможет себя понять. Но пробудиться он должен сам. Иначе останется незаживающая рана. Не следует пороть горячку. Умеешь ли ты ждать, Элизабет?

- Умею.

- Смотри - если бы ты сейчас сочла себя оскорбленной и решила от него отвернуться, в этом сыграли бы свою роль и предрассудки, и задетое самолюбие, и общепринятые обычаи. Давай предоставим этот вид любви тем людям, которые и в любви превыше всего ценят красивую позу. Нет, сейчас ты ему нужнее, чем когда-либо. Ты покинешь его?

- Нет, дядя Фриц.

- Вот теперь ты знаешь все. Тебе очень больно?

- Не могу понять.

- А чувствуешь тем не менее, что все осталось по-прежнему? Ты знаешь фаустовский характер Эрнста - его борьбу с самим собой. Это его заблуждение - лишь поиск забвения, лишь выражение этой его борьбы. А вернее - это вовсе не заблуждение, а нормальный для него способ забыться. Как бы выход наружу его внутренней борьбы. Он не успокоится, пока вновь не найдет своего пути. Пути - к тебе. Ты веришь в это?

- Теперь снова верю. Да и раньше знала. Но я была так подавлена. А теперь опять все в порядке.

- Спокойной ночи, Элизабет.

- Спокойной ночи, дядя Фриц.

Он посветил ей на темной лестнице.

- Опять стало рано смеркаться, - сказал Фриц.

В духовке шипели на сковороде яблоки. Их аромат наполнял мансарду уютом. Все сидели перед печкой, мечтательно уставясь на пляшущие язычки пламени, зыбкие красноватые отсветы которого пробегали по полу и стенам. Но вот зажженная лампа осветила их бледные лица.

- В последний раз я здесь, в Приюте Грез, - выдавила Трикс дрожащими губами. - Никак не могу в это поверить. Элизабет, сохранишь ли ты обо мне добрую память?

- Что ты такое говоришь, Трикс! Скоро ты опять к нам приедешь. На Рождество… Или на Пасху…

- О да, непременно, иначе я просто не выдержу.

Вошел Фриц с печеными яблоками:

- А вот и яблоки, дети мои. Осенью и зимой я буду каждый вечер угощать вас печеными яблоками. Я так люблю слушать их фырканье, когда они сидят в духовке. Эти звуки наполняют душу уютом и миром.

- Как и все у тебя, дядя Фриц, - ввернула Трикс.

- Но любой мир ничего не стоит, если нет мира в сердце.

- Это верно, Фрид. Но он достигается только через мир с самим собой. А путь к нему - поиск своего места в жизни. Одним он дается легче, другим труднее. Из нас труднее всех Эрнсту. Но он искренен перед самим собой и, значит, стоит на верном пути.

- Это так трудно, дядя Фриц. Я всегда считала, что перед собой еще куда ни шло - можно быть искренней, а вот перед другими - никогда. И теперь поняла, что перед собой еще труднее, - прощебетала Паульхен.

- Ты опять за свое, - поддразнил ее Фрид.

- Конечно.

- Ну, тебе-то ничего не стоит быть искренней.

- Почему это?

- Потому что ты у нас пока еще очень юное и легкомысленное создание и вовсе не имеешь никаких задатков к искренности.

- Дядя Фриц, сейчас же выставь его за дверь!

- Прошу прощения, - промямлил Фрид.

- Нет-нет, вон отсюда!

- Ну, смени гнев на милость, Паульхен.

Она подумала.

- Тогда скажи: «Я противный и отвратительный».

- Я противный и отвратительный…

- Он просто испугался, а вовсе не исправился.Дядя Фриц, печеные яблоки с печеньем - в самом деле пальчики оближешь. Откуда у тебя такое вкусное печенье?

- Это забавная история. Прихожу я в лавку булочника и вежливо прошу мое любимое печенье. А смазливая продавщица говорит: «Сожалею, сударь, но мы его только что продали». - «Ах, Боже мой, фройляйн, умоляю, поищите, может, найдется хоть немного». Она улыбнулась: «Немного у нас еще есть, конечно. Но мы оставили его для нас самих». - «Понимаете, фройляйн, у меня нынче крестины, а угостить абсолютно нечем». Она залилась краской и подала мне целый пакет печенья.