Он вскочил и вернулся на аллею. Певица уже заметила его. Эрнст был смущен - ситуация, что ни говори, необычная. Он не знал, что делать, и хотел было отступить, но какая-то невидимая рука словно насильно тащила его вперед. Эрнст решил отдаться на волю случая и продолжал идти, пока не увидел вблизи ее лицо, ее взгляд. Ланна Райнер ласково глядела на него и улыбалась! В самом деле - улыбалась! Кровь хлынула ему в сердце, он быстро сделал несколько шагов, отделявших его от певицы, молча взял ее руку в свои и поцеловал. Когда Эрнст, зардевшись от волнения, поднял на нее глаза, Ланна Райнер ответила ему весьма дружеским взглядом и спросила тем глубоким голосом, которым он так часто восхищался в театре:

- Мечтали?

- Да. О молодости и о прощании с летом.

- Неужели вы это всерьез? О прощании…

- И прощание может быть прекрасным.

- Но болезненным.

- Порой боль тоже прекрасна.

Ока задумчиво взглянула на него:

- Мне кажется, будто кто-то другой говорит вашими устами.

Эрнст представился.

- Значит, вы любите страдания, господин Винтер?

- О нет, я люблю счастье! Светлое, прекрасное счастье! И я его добьюсь!

- Это вы хорошо сказали. - Она пристально заглянула ему в глаза. - Наконец-то я слышу слова, непохожие на декадентское нытье современной молодежи. Сдается мне, я откуда-то вас знаю.

- Однажды мне довелось танцевать с вами.

- Нет, еще раньше.

Эрнст улыбнулся:

- По Оснабрюку?

Ланна Райнер удивленно подняла брови: почему вдруг Оснабрюк?

- Я видел вас там. Мой друг поздоровался с вами.

Она вопросительно взглянула на него.

- Фриц Шрамм.

- Теперь вспомнила, - заторопилась певица, - ваш портрет висел у него в мастерской. Значит, вы его друг. Он много рассказывал о вас. Ваш друг - по-настоящему благородный человек. Вы его, наверное, очень любите?

- Я готов умереть за него.

Ланна внимательно посмотрела на Эрнста, его лицо сразу посерьезнело при этих словах. Она поверила, и ее как током пронзило мгновенное потрясение. Ведь этот юноша еще так молод!

- А он? - спросила певица.

- Он тоже - за меня.

У Эрнста пропала охота говорить, но он заставил себя вернуться к непринужденному тону беседы.

- Я часто слушал вас в Опере, сударыня. Это было прекрасно.

Ланна улыбнулась:

- До сих пор вроде все было в порядке. А вам не следовало бы делать мне комплименты. Предоставьте это лысым господам во фраках. Фриц Шрамм тоже не опускался до лести. Я любила бывать у него. Вы ведь студент, не правда ли? И занимаетесь музыкой, да? Чем именно?

- Композиция, дирижерское мастерство и рояль.

- Ага, значит, собираетесь стать капельмейстером?

- Еще не знаю. Если взбредет в голову, могу стать каменотесом или пастухом. Мне в общем-то безразлично, кем я стану. Главное, чтобы это приносило мне хоть какое-то удовлетворение.

- Хоть какое-то?

- Да. Потому что полного удовлетворения не приносит ничто.

- Ничто?

- Ничто! Всегда какой-то голос внутри зовет: «Иди дальше… дальше…»

- Но ведь есть же и вершины - высшие точки.

- Я пока не нашел ни одной. Кабы только знать - где они!- Вы еще молоды…

- Я прошел уже много кругов. И нигде не нашел удовлетворения.

- Вероятно, умственного.Но разве все непременно должно быть разъедено разумом?

- А в чем же спасение? В чувстве?

- Да, в чувстве. - Ланна Райнер улыбнулась.

- Итак, высшая точка чувства - это…

- Это?…

- Любовь?

- Да.

- Любовь, - Эрнст скорчил насмешливую мину. - У меня есть приятель, который определяет любовь как смесь завышенного самомнения и оскорбленного или, наоборот, польщенного тщеславия.

- Подчас вокруг этого понятия и впрямь слишком много суеты, - сказала Ланна Райнер, горько скривив губы. - И тем не менее. Возьмите хотя бы сегодняшний день. Один человек - здоровый и жизнерадостный - скажет: «О, какой прекрасный день!» Другой - больной и изможденный - вздохнет: «О, это день таких страданий!» А ведь день-то один и тот же. Все зависит от того, как мы на него смотрим. И так всегда и во всем. Что сказал бы ваш приятель о настоящем чувстве?

Эрнст залился краской.

- О, простите! Я говорил вещи, противоречащие моим убеждениям. То есть у меня как бы два мнения. Одно я бы назвал фривольной поверхностью моей внешней натуры, другое - подлинной глубиной моей второй натуры, так сказать, моей пранатуры. А она говорит: «Любовь - это опьянение и молитва! Свет и благодать! Чудо на голубых высотах! Золотой Грааль! Всепримирение!»

Ланна Райнер слушала его с улыбкой.

- Таким вы мне нравитесь куда больше. Не надо вам подражать мнению большинства. Пресыщенность отвратительна. А теперь, если хотите, можете проводить меня до дома.

- Еще бы! Конечно, хочу!

Эрнст был в своей стихии. Робости как не бывало. Он представлял себе эту женщину совсем иначе. Теперь она беседовала с ним, как со старым знакомым. И даже сама высказала ту же самую мысль:

- Поскольку вы дружите с Фрицем Шраммом, вы уже стали для меня словно бы старым знакомым. Он один из немногих, кого я искренне уважаю, даже почитаю. Расскажите мне о нем.

Эрнст казался себе мальчишкой. Он шествовал рядом с красивой певицей, испытывая не только приятность, но и немалую гордость от того, как много людей желало поздороваться с ней. Он рассказывал ей о Фрице, о его Приюте Грез в мансарде, о цветах и свечах, о весне и юности.

Ланна слушала его с приветливой улыбкой.

- А что вы делаете здесь?

- Учусь и пишу музыку.

- Что именно?

- О, некоторое время назад я сочинил шесть новыхпесен на слова Фрица Шрамма. И мне так хочется, чтобы их кто-нибудь исполнил. Однако наши здешние исполнительницы - студентки - поют так неумело, что я, скорее всего, откажусь от этой идеи.

- Должна ли я это понимать как завуалированную просьбу?

- Это зависит от вашего желания, сударыня.

- Ай-яй-яй… Значит, это песни на слова Фрица Шрамма?

- Да… Но у меня их намного больше.

- Подумать только! Тогда приходите ко мне завтра в пять часов пополудни - к чаю. Будет еще несколько знакомых.

Эрнст посмотрел на нее, сияя от счастья.

Ланна с улыбкой протянула ему руку. Он низко склонился нал ней и ушел в глубоком раздумье. «Вот, значит, какая она, красавица Ланна Райнер», - пробормотал Эрнст себе под нос.

Квартира Ланны Райнер, обставленная со всей роскошью и шиком, была верхом элегантности. В гостиной, выдержанной в персиковых тонах, неслышно двигалась горничная, сервируя чай.

Эрнст сидел напротив Райнер. На певице было шелковое матово-желтое платье с длинными разлетающимися рукавами, которое ей очень шло и тонко подчеркивало темный цвет волос и глаз.

- Я пригласила вас чуть раньше, чем остальных, чтобы мы смогли немного побеседовать наедине, - сказала Ланна. - Вы принесли свои песни?

Эрнст молча протянул ей листки.

Она просмотрела их и спросила:

- Когда мы сможем попробовать исполнить их?

- В любое время.

- Ну, тогда, скажем, в пятницу, в пять часов пополудни. Но заодно порепетируем и другие песни, а также отрывки из опер, хорошо?

- Отлично! Следует ли понимать вас так, что вы хотите пригласить меня в аккомпаниаторы?

- Именно это я вам и предлагаю. У нас ужасный концертмейстер. А с вами мы сможем очень хорошо порепетировать. Но не отнимет ли это слишком много времени от ваших занятий?

- Так ведь при всем прочем я еще и многому научусь!

- Итак, мы с вами - друзья-товарищи по совместным занятиям. - Ланна Райнер с обворожительной улыбкой протянула ему руку. - Еще одно условие: быть честными. И безжалостно говорить друг другу правду!

- Этот меч направлен острием в мою сторону. Тут уж не отвертишься. Зато я буду учиться. Пусть будет так.

Горничная внесла на подносике две визитные карточки.

- Просите.

Вошли двое мужчин. Один, с моноклем, был тощ, долговяз и редковолос, второй - молод, но с резкими морщинами вокруг рта. Ланна представила их: граф Ниберг, лейтенант Харм.