Из своего кабинета, где я сейчас сижу и пишу, я слышу, как наша Джен спускается по лестнице; она тащит за собой половую щетку и совок для мусора, которые с громким стуком ударяются о ступеньки. Было время, когда Джен под аккомпанемент этих музыкальных инструментов распевала какую-нибудь популярную мелодию, ставшую на время национальной песенкой Англии; но теперь ее голоса уже не слышно; хуже того: она стала очень внимательно относиться к своим обязанностям. Когда-то я горячо жаждал этой тишины, а жена моя, вздыхая, робко мечтала о таком внимательном отношении Джен к делу; но теперь, когда наше желание исполнилось, мы вовсе не так довольны. Откровенно говоря, я даже обрадовался бы, — хотя боюсь, что это признак недостойной мужчины слабости, — я даже обрадовался бы, если бы Джен снова затянула «Дэзи, Дэзи», или разбила какую-нибудь тарелку (только, разумеется, не из дорогого зеленого сервиза); это доказало бы, что период безнадежного отчаяния ее уже миновал.

А между тем, покуда «кавалер» Джен был налицо, как страстно мы мечтали о том, чтобы он исчез! Джен всегда, не стесняясь, разговаривала с моей женой; у них часто происходили на кухне в высшей степени интересные беседы на самые разнообразные темы. Беседы эти были настолько увлекательны, что я нередко открывал дверь кабинета — дом у нас небольшой — и сам принимал в них участие. Но когда появился Вильям, он стал единственной темой для разговоров; только и слышно было, что Вильям сделал то, Вильям сказал это, Вильям такой, Вильям сякой; наконец, когда мы уже начали надеяться, что все качества Вильяма исчерпаны, все опять начиналось сначала: Вильям то, да Вильям се.