| | | Написал
Град духовный бежит Града земного. Тысячи лет бежит во всех частях света, так и не став примером отцу своему — городу простых людей.
Город очень сложная структура взаимоотношений, куда вплетается множество звеньев, поддерживающих существование этого непростого каменного сооружения. Именно каменного, поскольку город есть основа, «краеугольный камень» цивилизации существовавшей с глубокой древности, основа вновь расцветшая в пору средневековья, в эпоху города-мира, замкнутого на себя настолько, что спокойно мог существовать в форме городов-государств, сотни которых были во все времена разбросаны по эйкумене, даже если подчинялись имперским или иным властям, имели внутреннюю автономию, или нечто похожее на нее.
Расцветшего, чтобы перерасти себя ко времени индустриальной революции и обратиться в теперешнюю «большую деревню».
Классическому граду средневековья необходимы золотарь и ювелир, каменщик и дворник, малеватель вывесок и иконописец. И так далее, поскольку в Городе живущим людям необходимо что-то поглощать в неимоверных количествах, обогреваться, проживать в известном достатке и комфорте, извергать отходы. Город — каменная оболочка людского организма так или иначе приспособленная для жизни этого организма. Сколь ни помпезен Град, живая материя, потребности реальной жизни всегда в нем превалирует.
Даже организован Город, как большая живая клетка: обвод стен с мембранами ворот и вакуолями складов. В центре на главной площади — управа-ратуша, и рядом другая управа — духовная, главный собор. Может присутствовать ядро-цитадель отдельное жилище власти, в ней непременно дворец, поскольку власть должна проживать в огромном символическом доме, показном, роскошном, богато украшенном и богатства прячущем. На всякий случай.
Непременный атрибут каждого города «часы на ратуше», на главном символе власти города. Именно времямерный механизм организуют движение времени а вовсе не Природа с ее убогими закатами и восходами, которые в городе не очень-то и заметны. Человек сам определяет здесь длину дня и ночи, то возжигая огонь то гася его и задергивая шторы. Ход часов подобно метроному задает ритм шагов горожан, частоту и продолжительность их встреч и прощаний. Без чувства времени, все ускоряющегося, дробящегося из времен суток на часы, минуты, даже секунды городской организм разладится, ток жизни его закупорится тромбами, погрузится в анархию, самого страшного испытания больших систем.
Всяк горожанин носит на запястье словно обод кандалов, словно непомерных размеров обручальное кольцо брачующее Город и индивида как дож Венеции обручается с Морем, маленький дубликат тех ратушных часов поминутно изящным и одновременно торопливым жестом поднося руку к лицу, отмечая очередную порцию только что проглоченного времени. Нетерпеливый взгляд на часы зачастую говорит лучше всяких слов, доказывая горожанину его самостоятельность. Нервический жест сухощавой красавицы, отвергающей назойливые ухаживания ловеласа. Неторопливо извлеченная из часового кармана жилетки седоусого старика серебряная луковица позапрошлого века, в момент боя курантов на городской башне — открытая и пустившая солнечный зайчик полированным донышком крышка часов, начало серебристой мелодии «Ach, mein lieber Augustin…»[23], сыгранной серебряным механизмом и прерванный захлопнувшейся круглая серебряная крышечка, на которой выбит барельеф, которому позавидовали бы иные дворцы. И непонятно, сверял ли сей старожил точность своих часов, или проверял по ним ход городских.
«Часы» не обязательно механизм, хоть круглый циферблат и бой курантов наиболее удобны. Может стрелять пушка или пробиваться китайские стражи в гонг на башнях, стучать деревянные колотушки, может трубить горнист. Какой угодно звук, изобретенный человеком, может отсчитывать ритмы биения городского сердца. Когда прокладывали первые железные дороги (разумеется, дело было в Англии), обнаружили, что в каждом городе отсчитываются свое время, что приход полудня мог разниться в соседних городках на час-два. И до поры, пока не понадобилось вводить единое расписание движения поездов, никто на эти мелочи не обращал внимания. Прибывая в новое место, путешественник сверял свои часы-луковицы со стрелкой на городской башне. У каждого города было свое время, пока государство окончательно не слилось в единый организм, установив единообразие в течении времени.
Городская каменная оболочка живет дольше, чем одно поколение людей, рост старых городов явление столетий, смены множества колен. И здесь было время подумать, подогнать все под общую меру. Так возникли стили, главное в которых архитектура. Тон задавали костел и ратуша (вертикаль, взлет, высшая точка), далее оформлялась главная площадь (горизонталь, плоскость) пристанище самых богатых и уважаемых граждан, что могли позволить себе более или менее просторные (следовательно, высокие) дома с архитектурными излишествами. За ними тянулись домовладельцы победней, остальным предписывалось различными самыми разнообразными правилами, установлениями, указами, рескриптами, которые городская власть плодит множество, поскольку эта власть наиболее грамотна.
Так возникли городской ансамбль, планировка, застройка. Центральный квартал превращается в «историческую часть города», хранилище его коллективной памяти живущей в камне, в отделке, в каждом сохранившемся раритете. Даже если не выжили первые здания, то остается жива планировка улиц.
Destruam et aedificabo![24] Снести весь центр и отстроить все наново. Идея уж слишком коммунистическая, чрезмерно футурологическая, хоть и реализуемая во все формации и политические эпохи, но даже у коммунистов в Москве на неё не хватило сил. Изувеченный хрущебами, прошитый прямыми «проспектами будущего» город победил. Проще сносить здание за заданием и на месте его возводить новые. Этот метод и охраняет планировку первых улочек. Много ли осталось в Риме от его первоначального имперского величия? Колизей плюс еще с десяток развалин поменьше. Но сотни раз обновленный город хранит свою матрицу, святость своего места, вмещая то Папу, то Дуче.
Даже идеально рассчитанный, примерно устроенный город, как и один дом, живет под натиском времени, поглощаясь его хаосом. Нужны жирные кварталы богатеям, и под эту застройку самые удобные и красивые места. Нужны тленные кварталы горбатящихся на богатеев бедноты — в неудобья оврагов их, в каменистость пустошей, на склоны холмов — как умоститесь, так и ладно. Городу нужны как чистые площади, так и «отхожие места»-свалки, что вовсе где-нибудь на болоте, где только нежить и живет. Где-то недалеко устроено священное подобие свалки для почивших в бозе. Смиренное кладбище, город мертвецов.
Но время идет. Руины трущоб засыпали овраги, сровняли холмы, на месте болот возвысились курганы давно истлевшего мусора, кресты на переполненном погосте покосились. А новым богатым горожанам тесно в старых домах, и они теснят от центра бедноту, занимают ее место. Veteres migrate coloni[25].
Осваивают переполненные свалки, отвозя свежий мусор подальше на новую помойку, а старую уминают и трамбуют. Дольше всего сопротивляется кладбище, особенно захоронения богатых. Порой это отпор столь жесток, что приходится обходить очаг сопротивления, оставляя в центре города некрополь, то есть вообще дословно «город мертвых». Еще бы, ведь сопротивляется сама История, в лице своих исторических личностей, вкупе с Богатством, Святостью, Властью. Памятники в городе, это памятники мертвым (в основном), даже «вечно живые боги» на манер Нерона или Гитлера — потенциальные покойники. Окаменевшие, омедневшие, обронзовевшие мощи памяти былого величия.
Эта маленькая территориальная уступка прошлому лишь пядь сохраненной земли в победном наступлении. И вот уже над бывшим «двором нищих» выстроен дворец нувориша, а на малярийном болоте, бывшей свалке, возведена церковь. Почва плотно утрамбована паровыми катками, прошита пневматическими копрами, словно ветхая одежда, толстой иглой с крепкими нитками, железобетонными сваями, укреплена мостовыми, прочными фундаментами, пронизана венами дренажей. Где надо подсыпаны песок и щебенка, где-то заполнены бетоном пустоты, даже искусственно заморожен грунт. Словно и не было старых убогих кварталов, словно место взято само по себе из книжки по градостроительству.
Но хаос, если дать ему разыграться сверх меры, или забыть о нем может жестоко отомстить. По дну наспех засыпанного оврага (а на стройках как минимум половина работ ведется впопыхах) на глубине нескольких метров все еще пробивает путь упорный ручей, и мерный ток его вытачивает пустоты, угрожая поспешно возведенным дворцам провалом. Под засыпанной свалкой копит газы и гниль болото, пропитывая смрадной влагой самый прочный фундамент, заставляя новую церкву богатых проседать, уходить под землю и крениться из века в век. Неудобья так и остаются, по сути своей, неудобьями, какой мощной гранитной коркой их не прикрывай.
Историческая матрица выживает и в случае, если город устроен совершенно «рационально», как устраивали его древние китайцы: абсолютно выравнивая местность, определяясь с севером и югом, западом и востоком, прокладывая вдоль параллелей и меридианов улицы. Ровный прямоугольник расчерченного города, легко просчитываемый, так же легко управляемый, где квадраты кварталов вполне заменяемы, как камни в кладке. В таком городе только одна главная улица, она же считается единственной улицей, все остальные — лишь мертвые безымянные зоны между кварталами или домами.
Столь рационально и столь гениально просто устроенный город, тем не менее, подразумевал под собой идеальный организм: обязательный дворец в центре, в плане своем одновременно отображавшем всю вселенную и человеческую голову. Русла протекающих сквозь город рек (обязательный элемент Космоса, равно как и непременный элемент водоснабжения и канализации) хоть и забранные в жесткие русла, всегда упрямились, проявляя характер. Подобным образом вели себя сановники и купцы, все время соперничавшие в роскоши, хотя внешнему взору всегда представали только стена вокруг дома да ворота. То тут, то там стихийно возникали веселые кварталы и кварталы питейные, торговля с лотков всякой снедью равно и другими полезными товарами. Сколь упорно ни стремились китайцы тысячелетиями выстроить идеальный город, никогда этот план не удавалось довести до конца. Все время что-то мешало.
Во все времена практичные китайцы знали, что полная гармония достижима лишь в душе, а во внешнем мире жизнь всегда возьмет свое, что течению реальной жизни надо если не уступить, то поддаться, как поддается изгибам хребтов Великая китайская стена с совершенно одинаковыми башнями и абсолютно равным расстоянием между ними. От «идеальных» китайских городов потомкам остались лишь отдельные образцы дворцов, пагод, мостиков, павильонов, кумирен. Всякая старая столица славилась своими достопримечательностями и не походила на другую, хоть все строились по единому плану, выверенности которого позавидовали бы Кампанелла и Сталин.
Китайцы тиражировали свою столицу с завидным постоянством, всякий раз следуя избранной методе: перенося ее по сторонам света. Северная столица, Восточная столица и так далее, каждый раз повторяя первоначальную матрицу, и всякий раз убегая от своего детища.
Бежали не только от угрозы укрепившихся соседей, бежали от самих себя. От вросших в почву семейных и династических связей, от неизменно возникающей традиции кумовства, перерастающих в коррупцию, разъедавшей тело империи. Новое место — новый чистый воздух, молодые неиспорченные чиновники, «новая» планировка, поскольку старая «испорчена» естественными процессами роста города. В конце концов, столиц накопилось столько, что они стали «кочующими». Их больше не строили, теперь император перебирался на время из одной в другую по мере надобности. И столица была там, где он находился, всегда «в кармане», или, как тогда говорили: «в рукаве», поскольку у древних китайцев карманы были не в штанах, но в рукавах. «В стальном рукаве императора».
Вслед за «великим старшим братом» «закочевали» столицы соседей (корейцев, вьетнамцев, японцев), словно вставая поутру побродить по стране и устраивая себе ложе ближе к вечеру. Дотошным японцам, первоначально стремившимся устроить свою империю в точности «как в Китае», казалось, удалось воплотить идеал. Абсолютно без всяких скидок на «местный геомантический фактор» попросту сровняли все в единое прямоугольное, абсолютно ровное и идеально сориентированное по сторонам света поле и разбили новую столицу — Нару, согласно всем расчетам и профилям, отлично зная, какой срок жизни ей определен.
И столица воссияла, отсияла и погасла оставив после себя лишь несколько отблесков в великолепии древних храмов. Город Нара оставили без видимых внешних причин. Просто предопределенное ей многостолетним генеральным планом время вышло. Устроили новую: Хэйан, нынешний Киото, ничего не изменив в планировке. Слишком тщательное следование правилам внесло серьезное смятение в умы и в окружающий мир. За это пришлось расплачиваться столетиями смут, «бегством столиц» то в Камакуру, то в Эдо, теперешний Токио. Чтобы прервать вечное бегство столиц, равно пресечь смуту, мудрый и жестокие сёгун Токугава Эиасу придумал для Эдо вовсе иную планировку, уже не микро— и макрокосмы человека, но простейшую раковину улитки чтоб ползла она по спирали вокруг единого центра. Так и ползет эта улитка до сих пор словно «по горе Фудзияма» по некоторым оценкам став крупнейшим городом мира.
Лавры первенства у Токио оспаривает Мехико. Тоже древняя столица, импульс развития которой положен множеством жертвоприношений. Удар нефритового ножа, вырванное еще трепещущее в руках жреца сердце, брошенный в кактусовые болота труп. Конкистадоры прервали жертвенный круг, огнем и мечом прошлись по идеально распланированной столице, чтобы упорядочить ее по своему разумению.
Разумение это пришло из иной, римской, древности. От лагеря римского легиона — четкого квадрата Placa Major[26]. Именно таковую планировку предписывали эдикты католичайших императоров всем городам колоний. В таком городе удобней обороняться, в таком городе удобней всего управлять как прилегающей к нему провинцией так и самим городом-лагерем. С той поры жители новосветских латинских колоний немало удручены однообразием планировок полисов своего континента. Только Мехико не удалось обуздать. В нем до сих пор спорят древние планировки двух цивилизаций, рождая самый большой в мире Город. Впрочем, его пальму первенства оспаривает Токио.
Есть странность: как только человек прикладывает разум к городскому устройству он выдумывает примитивный город удивительно похожий на кассу с равными квадратами ящиков. Даже власть разума все равно остается властью, готовой по своей прихоти вынуть ящик из гнезда положить в него что-то или вычистить напусто. Ничего не изменится, останется порожний прямоугольник в регулярной структуре. Отдавая должное сцеженной веками простоте китайской планировки вспомним незатейливость планировки пуританской, каковая определила схемы почти всех американских городов, разбитых на квадраты и прямоугольники вовсе не из высшего замысла воспроизвести макрокосм человеческого тела, не из следования испанско-римским канонам, но из дешевизны градостроительства простоты и удобства сообщения. Все же вольность хаоса прорастает меж прямых углов нарезанных пронумерованными стритами и авеню: вверх-вверх, вниз-вниз. То downtown[27], то пригород, то вновь что-то высокое. Ни одного равного здания, гимн индивидуализму, словно кочки травы и проплешины на неравно политом и дурно удобренном поле. Естественный рост вертикалей.
Всегда возможно изобрести и возвести нечто новое. Прогресс, новые веянья добавят еще лучевую развязку «перспектив» — диагоналей, чтобы не так резко было поворачивать, пробираясь с одного угла города на противоположный. В центре зажигается «солнце — «площадь Звезды», освещающее все дальние уголки города. Власть «короля-солнца» должна излиться на каждого, запечатлевшись в парижских улицах навечно. Идея кампанелловского «города Солнце» задуманного для будущего утопического далека пришлась по сердцу просвещенным монархиям тому же «Королю-солнцу». Возможно что исчисленной утопией отсекающей все лишнее проще управлять чем бурлящей сутолокой спутанных улиц и переулков, где строят дома вдоль протоптанных ослами извилистых закоулков, и не видит и не планирует ничего дальше угла своего квартала.
И утопия расцветет перетекая то в стиль имперский, то империалистический, то в тоталитарный, пока не придет время «свободной» планировки времен Ле Корбузье в «рациональном» смысле которой, в хаосе современной застройки сам черт ногу сломит.
Разобраться сложно пока не придут военные стратеги и скажут: «Это мы попросили архитекторов создать «современные» районы, поскольку современность это не только технологический комфорт, но, прежде всего — новейшие средства поражения. В таких районах, может, жить не очень удобно, зато обороняться хорошо. Сектора обстрела просчитаны, район вполне устойчив против артналетов, бомбежек, даже ударную волну атомного взрыва разобьет, закрутит — основная часть зданий выстоит. Развалится половина домов, но другая-то устоит сохранив живую силу. Безопасность важней всего, особенно когда безвозвратно канули в лету времена крепких городских стен, бастионов, глубоких рвов. Для порядка мы еще пройдемся суровой manu militari[28], раскидаем здесь и там бомбоубежищ, крепких надолбов, нароем пожарных рвов, колодцев, проложим туннели, построим подземные железные дороги и заводы».
Человек нормальный в ужасе отшатнется от такой удивительно бесцеремонной правды. Но военные неожиданно разразятся несвойственными им исполненной поэзией строкой одного из самых страстных «певцов войны» Макса Юнгера: «Я понял: города похожи на сон. Они могут исчезнуть в одну ночь»… и ничего не останется кроме руин, но тот старый город, его вековые здания и мощеные улицы будут жить в глубине памяти, подобно памяти о давнем сне. Генералы уточнят: это он написал, узнав что союзная авиация в одну ночь стерла с лица земли исторический центр его родного старинного германского города. Что вы хотите? Чем больше город — тем больше мишень. Концентрация потенциалов экономических, производственных, финансовых, транспортных, моральных, культурных, ну и людских конечно. Идеальная мишень. Кидай бомбы ковром «по пятну», не промахнешься. И каждая бомбочка окупится: если человека не убьет, то дом разрушит, а дальше пожар все пожрет. Все эти гамбурги, любеки, роттердамы, сталинграды, токио, герники. Так что большой каменный город — самая хрупкая вещь во время войны, беззащитная как младенец. И только мы (военные) можем его спасти, организовать грамотно ПВО и ПРО и прочие разнообразные защиты, которые надо организовать заранее. Vis pacem, para bellum[29].
Подобно бухгалтерам выставят список стертых с лица земли городов только за две большие войны ХХ века, с подробным количеством жертв. Присовокупят Хиросиму и Нагасаки. Напомнят и о старинных и вновьпостроенных разрушенных землетрясениями, пожарами, наводнениями, цунами, ураганами, извержениями вулканов городах, ведь они тоже в какой-то мере в компетенции военных. Во всяком случае в ликвидации последствий. Так что не выпендривайтесь, мирный обыватель, города очень хрупки, их надо всячески укреплять, защищать, организовывать с «точки зрения гражданской обороны», равно и обороны военной.
Обыватель посмотрит список, ужаснется: как это на свете вообще остались города, почему он путешествуя по Европе то и дело попадает в тихие городки с кривыми мощеными улочками, вымытыми особым шампунем, с уютными домиками-фальверками, крошечными площадами с древними фонтанами. Откуда у человечества такой запас городов, если столь много их было разрушено? «Мы их отстояли!» — слукавят военные. — «Будем строить новые укрепления, да так, чтобы были они не очень заметны и не слишком вам мешали». «Как?! Снова жить на потенциальном поле боя?!» — придет в ужас обыватель. Ему-то подавай город-парк с удобными магистралями, стоянками, магазинами, местами культурного и не очень досуга. Человек цивилизованный захочет замешать в одну кучу удобства, красоту и чистый воздух, зелень и технические новшества. И еще, по возможности, чтобы из окна его квартиры не стреляли. Ему нужен современный город: огромная «машина для жилья». Спланированная для человека, под его сегодняшние представления о жизни. Ему подавай окна на юг, чтобы в него влетали солнечные лучи, а не пули или снаряды.
«Стороны» немаловажное место в городе. Кварталы, районы. Своеобразные города в Городе. Это и классовая структура и профессиональная. Наследие древности и средневековья. Часто, в добавок, национальная. Гетто. Но, прежде всего, территориальная. Географическая.
Редок город без реки. В известном смысле город это оазис по той простой причине, что множеству людей нужно много воды. Вода зыбкая, текущая субстанция, символ изменчивости, перемен, времени. «Град на водах» парадокс, периодически становящийся реальностью. Реки-каналы артерии, вечное украшение города. Там где лодки, не нужны телеги и кони. Непроложенная, самотекущая, вечная дорога.
И град, поддавшись течениям, делится на «зареченских» и «тутошних», поскольку «тут» это Центр, где пребывает власть. Заречье — территория второго сорта, Ист-Энд, что стремится всеми силами опровергнуть это утверждение, при этом абсолютизируя свои отличия, свою самость. С прагматичной точки зрения заречье всегда было равнинным предпольем цитадели, основной части города, главного городского холма. Серьезно эту часть города никто оборонять не собирался. Отсюда чувство обреченности зареченских, их повышенная отчаянность. Их анархизм, демократизм, противостояние власти.
Цитадель всегда на холме: Caput mundi[30] — «на пупе Земли» замок вознесенный ввысь смотровыми башнями. Что лучше обозревать? Ширь, простор. По законам географии другой берег ровен, как стол, от того заливаем паводком. Почвы там зыбкие, нетвердые, надежного дома не поставишь. Рисковость населения проявляется и здесь: кто на дом не потратится, тот и потерять его не очень боится. Купчики, стремящиеся быстро обогатиться. Время подгоняет до очередного наводнения или нашествия. И деньга зашибается быстро. Вокруг рискового народа копошится иной люд, спорый на работу для нужд торговли. И заречье растет, как на дрожжах. Народ пришлый, городские чужаки, с которых спрос только на умение.
Власть, любящая стабильность, взирает на дальний, плоский конец города, как на источник потенциальной угрозы. Что за народ там? Не ждать ли бунта? Не перейдут ли мост кулаками помахать? Не попросят ли поделить власть, сообразно нажитому богатству? Нет, не дадим. Мы коренные, исконные. Наши прадеды сей град основали, нам в нем и хозяевать. Тем временем, пока власть раздумывает, из-за реки перебираются в аристократические кварталы «денежные мешки». Из чувства самосохранения. Поближе к спокойствию, излучаемому силой власти. Нет гармонии в мире людей.
Но если река делит город на две равные части, на Буду и Пешт?
Отлежащие и прилежащие друг другу кварталы и гордятся своей оригинальностью, подчеркивая, и стыдятся ее, поскольку район это multum in parvo[31]. Город соперничает своими частями, и соперничество это порой, перетекает во вражду, в стычки и прирастает ими. Соперничество придает городу динамику, определяя ее нескончаемое своеобразие. Квартал — подобие города, со своей властью, со своим народом. Но если присмотреться, то нечто подобное можно увидеть и в соперничестве улиц квартала, домов на улице, квартир в доме, и так до атома, до каждого отдельного горожанина. Фрактальная зависимость, очень четко отраженная и вовне. За пределами города земляки почти родня, но тоже правило и для волости, губернии, области. Дальше — больше: поданные государства, население материка. И все же, главное Город, малая родина, поскольку внутри города существует свой круговорот и человек перемещается по его телу с изменением своего статуса. Выбирает себе новое жилье в соответствии с новыми условиями и возможностями. Меняет одну квартиру на другую, один архитектурный стиль на иной.
Ансамбль. Архитектура и структура. В замкнутом стенами пространстве чтобы построить новый дом, надо снести старый, да еще долго возиться со строительством, таская бревна и камень от ворот до стройки по узким улочкам. Проще перестраивать фасады и наращивать этажи. Новый век — новый этаж. История застывает в камне, чтобы самой строить город по своему образу и подобию.
Здесь опять возникают гармонии. Гармония застывает в камне знаком нового парадокса: человек, так и не сумевшей прийти к гармонии в обществе, откладывает ее на потом, для будущих поколений, чтобы дивились удивительно слаженному стилю городских архитектурных ансамблей, красоте и уюту старых улочек, продуманности коммуникаций. Чтобы толпы туристов из других городов глазели на дворцы, площади, храмы и скверы Флоренции, Парижа, Лондона и сотен иных мест.
Временами гармонии называют правилами градостроения, коих множество. Один из сотен известных примеров: размер окон соседних домов, их ритм и разброс должен быть одинаков. Иначе здание, даже очень красивое само по себе, разрушает гармонию площади или улицы. Примеры можно множить, вспоминая десятки школьных правил, начиная от «золотого сечения» и эвклидовых теорем. Перечисление пропорций бесконечно: соотношение длины и ширины улицы и высоты домов, отношение освещенных и затемненных сторон… Впрочем, люди часто путают разницу между симметрией и гармонией.
И, странное дело, выпадающее из ансамбля строения, особенно уродливых форм, не стоят долго. Подчинясь особому закону, они исчезают. Время историческое весьма надежный и справедливый судья. Это всеобщий закон красоты.
Давно замечено психологами: у большинства красивых людей более добрый характер, им легче находить общий язык с окружающими, легче жить. Просто красота выступает дополнительным располагающим фактором, люди, особенно противоположного пола, стремятся к контакту с ними, предлагают свои услуги, часто вполне бескорыстно. Увы, от некоторой «тепличности» жизни красавцев и красавиц обычно у них не слишком развит интеллект. За ненадобностью в жизни, раз все им дается легче и проще. «Красота это страшная сила».
То же правило действует в приложении и к рукотворной и всякой иной красоте. Удачно созданное строение уже само по себе сокровище, поскольку на его постройку потребно больше времени, средств, мастерства, расчета, таланта. Уродцы создаются быстро: тяп-лап и готово. В них меньше прочности, продуманности, они мозолят глаза, смущают умы, возбуждая желание снести все к черту и построить на этом месте нечто более стоящее. Потому кривострой идет под снос в первую очередь, его разрушают и свои, и пришлые враги, и верховные власти. В нем неудобно жить поскольку все «на соплях», а некрасивый дом не вызывает радости у жителей и они с радостью переменят жилье при первой возможности, от того не слишком заботятся о сохранности и украшении своего жилья при жизни. Вот только и жизнь их становится от этого таковой, словно написана начерно, без заботы о каждом дне. Неказистое разрушается само будучи оставленными и заброшенными. Это не исключает что охочие до скорых денег спекулянты недвижимостью возведут взамен старого уродства новое — столь же быстро.
Красивые здания становятся достопримечательностью города, законной гордостью горожан, даже оправданием их неправедной жизни: «зато у нас есть вот это». И с «этим» не поспоришь, если Кельнский Дом или Кремль стали визитной карточкой города. Их хранят, берегут, подновляют и реставрируют. Здания становятся городскими святынями. Святынями красоты, задающими изначальный стиль Городу, вольно или нет заставляя подгонять под главный архитектурный эталон всю застройку, не вписывать его в архитектурный ансамбль, но вписываться в его неповторимый стиль.
Новые строения, порой, задают новый тон городу, меняя его стиль или со временем врастают в него. Как Эйфелева башня вызвавшая бурю возмущений, вещь дорогая и абсолютно никчемная в момент своего создания, постепенно врастала в силуэт Парижа становясь то смотровой площадкой, то огромной антенной, то метеостанцией, то сигнальной вышкой, даже подставкой под рекламу автомобилей «рено». Сейчас вопросов не возникает: зачем башня? Зачем городам их символы? По современным меркам Эйфелева башня архаична, смотрится раритетом из-за кружева конструкций. Раритетом не столь древним как башня Пизанская, но и не столь «молодым», как небоскреб Empire State Building.
Вопрос сакральный: вертикаль и плоскость. Мир горний и мир дольний. Отношения с богом-духовной сущностью, устремление к нему и дерзкий вызов богам одновременно. Отношения с Местом, по сути, с языческим божеством — genius loci[32], и врастание в него, и поглощение, растворение в протоплазме Города. Духовный вопрос, весьма далекий от сущности человеческих отношений, отвечающий на вопросы сторицей: куда расти Городу ввысь или вширь? Строить ли зиккураты, башни вавилонские или расползаться удобными для семейной жизни одноэтажными пригородами. Какие символы и знаки человек изберет для организации пространства вокруг и как (хаотично или абсолютно упорядоченно) это пространство организуется?
Главный храм города Центральный Собор — главное жилище Бога на земле. Самая любимая игрушка людей, самая большая безделушка. Автор не ставит перед собой задачу переписать наново трактат «О пользе безделушек», лишь вспомнить некоторые его положения.
| | | | Вернуться к записи на стену |
{"id":"56283","o":30} |
