| | | Написал
Что есть безделушка? Вещь не приносящая прямой практической пользы. Игрушка для взрослых. Демонстрация какой никакой роскоши, возможности «позволить себе» бесполезную вещь. Плюс эстетический момент, в этом случае «безделушкой» становится всякое искусство. Стоп!
Безделушка — вещь без которой можно спокойно обойтись, разбить ее, потерять. Вроде бы ничего не изменится. Основное свойство её нарочитая необязательность. Именно отсутствие практической пользы лишает безделушку обязанности что-либо делать, «практичности», «удобности», заставляя лишь имитировать нечто, что позволяет воплотить в ней какие угодно фантазии.
Воплощенная в предмете фантазия предназначена возбуждать эту фантазию в других, в зрителях. Глядя на копеечный сувенир из дальнего края можно вообразить всю страну, ее жителей, климат, нравы, культуру. Конечно это будет вовсе не та реальная страна, скажем Индия или Турция, но фантазия о ней, воплощение своей мечты об экзотике. А на что способны люди с разбуженной фантазией? На очень многое, на Великое в том числе. Развитой фантазией человек отличается от всех иных животных. Он может представать все что угодно: дальние страны, подводный мир, космические бездны. Повелевая своей фантазией, человек становится хозяином пространства, Мира, Вселенной. Он может вообразить прошлое, и, что еще важней — будущее, становясь властелином времени, переносясь во времена далеко отстоящие вперед от его физической кончины. Человек может эту фантазию запечатлеть, затем спланировать свое будущее и осуществить свой план. А для запала этого процесса необходим некий кристалл запускающий механизм фантазирования. Ergo — безделушка вещь стратегически наиболее ценная в человеческом обиходе. L’imagination gouvrne le monde[33].
Какова главная фантазия человека? Бог! Безотносительно есть он или нет, как он выглядит или не-выглядит, бытует или не-бытует религия все равно остается фантазией на тему Бога. Поскольку до конца постигнуть божество возможно только став им. Все остальные уровни постижения все равно остаются уровнями догадок и эмпирий о неизвестном. Трансцендентное божество вообще завернуто в бесконечное множество слоев фантазийной материи. Deus nobis haec otia fecit[34].
Вполне естественно самые фантастические сооружения, самые фантазийные творения посвящены Ему. Храм, будь он жилищем божества, местом общения с ним или просто местом медитации по определению должен отличаться от всех окружающих строений. В нем все необычно, все иное, фантастическое, священное, божественное. На сакральное не стоит скупиться чтобы бога не обидеть, не стоит копировать в храме обыденное жилище. Храм следует украшать, окружать божество невиданной роскошью, услаждать его взор затейливой, наполненной тайными знаками золоченой резьбой. Созидание «от противного» (обыденного), воплощение самых невероятных фантазий.
Где и как иначе возможно воплотить дорогостоящие архитектурные проекты, опробовать новации, отточить мастерство? Как веками скопить умение, довести архитектуру до уровня искусства, воплощающуюся в ажурные своды, тонкие шпили, огромные купола, что постоят столетия? Дойти до полного слияния архитектуры и религии, когда каждая пропорция, всякая колонна и колоннада, амвон, арка, розетка и фасетка, фриз, карниз, архитрав — весь этот антаблемент, любой завиток сообщают нечто о мироздании, Боге и его матери, о Космосе?
Кто заплатит каменотесам, скульпторам, живописцам, витражистам, краснодеревщикам, златошвеям, ювелирам. Храмы, случается, возводятся столетиями, наполняются сокровищами беспрерывно. Ни один купец, ни один король не может позволить такой роскоши. Максимум на что раскошелятся — на фамильную часовню или «церкву». Но всякий имущий может зазвать к себе храмовых мастеров, обладающих бесценными знаниями, построить и для себя нечто попроще, но все же напоминающее Дом Божий.
Удачные решения складываются в стили, воплощенные фантазии приобретают канонические формы, скопленные богатства порождают власть. Возникает канон, следовать которым принуждает церковь, но, прежде всего, вера. Кощунственно строить жилой дом в подражание храму, тем не менее властители, эти «наместники бога на земле», строят дворцы по образу и подобию, а уж за ними все, кто сколь-нибудь чем-нибудь властвует. Вот уже в углу купеческого дома стоит сундук готического стиля, а на воротах красуется оберег замаскированный под античность, фигурка святого или распятье. Вот уже строители храмов возводят городские ворота, башни. Так храм вслед за духовным миром вокруг (церковный приход) организует вокруг себя само пространство, оказавшееся неподвластным построениям власти.
Процесс этот не столь прямолинеен. Порой рачительные горожане понимают, что слишком много вложили в храм, что можно использовать его в иных целях. Как укрытие, как форт во время нашествия (тогда начинает довлеть романский стиль), то вдруг в припадке мистических фантазий их потянет вознестись на небеса иглами готики, то вновь обратят храм в барочный дворец где каждый увесистый «завиток» кричит о своем «поганом» родстве. Языческий дворец христианского бога в котором мессы и проповеди перемежуются комедией del’arte и операми весьма вольного содержания. То устроят в церкви место собраний, торгов, политические клубы.
В конце концов горожане оставят богу богово, цезарю цезарево, себе понастроят опер, театров, синематографов, музеев, библиотек, галерей, клубных зданий, цирков, ипподромов, игорных домов, ресторанов, кабаков, борделей и мест политических собраний. Разложат свою духовную жизнь по полочкам, увеличив количество каменных безделушек до бесконечности. И никто уже не заметит, что во всех них есть что-то неуловимое от церкви.
Жизнь переваривает, адаптирует, приспосабливает мечту под себя. Пространство ставшее городом. «Почва» старательно укрытая мостовыми и асфальтированными тротуарами. Град из камня и высушенного дерева всеми способами уничтожает стихию голой земли, оставляя ей только парки и газоны, со специально натасканным дерном, привезенной издалека землей смешанной с компостом.
Тщетно. Став организмом, город сам начинает существовать по законам жизни. Он пожирает пространство, расползаясь вширь, заглатывая пригород, близлежащие деревни, мызы, слободки. Насытившись на время, город становится лакомой добычей, потому отгораживается от мира стеной, что, как ремень стягивает располневшие телеса, заставляя расти городские строения ввысь, приращивать этаж за этажом. И так до поры, пока гармония вновь не нарушится, пока высоте строений станут безнадежно узки проходы, улицы, все коммуникации. Переросший город начинает отравлять себя, устает от себя, сам себя душит.
Тогда ничего иного не остается, как строиться extra muros[35], возводить новые просторные здания, прокладывать широкие улицы, разбивать клумбы и сады. Тело города разрастется, наполнится соками богатства и придется строить новые дальние валы, на них новое кольцо стен. Законы тела, язычество земных богов роста и плодородия. Внутренняя, старая стена станет обузой, и растворится, переварится во чреве города, оставив о себе память в кольце, и названиях улиц на нем. Вековые кольца на спиле городского пня.
Что может быть практичней фортификации? Всякая ошибка, недосмотр, просчет может оказаться роковым, принести непоправимый вред, гибель всему городу. От того всякая защита прочна, не терпит лишнего, пустых фантазий. Кажущаяся нам изящность старых стен, башен, башенок и шпилей, на самом деле выверена досконально. Даже прилепившаяся сбоку круглая башенка — «чистый декор», на самом деле беседка для часового, что мог укрыться от дождя и снега, не отвлекаясь на ветер, сырость, стужу от несения дозора. Даже выступ на стене, словно выехавшая наружу комната с отдельной крышей и окошечком, всегда удивительно к месту прилаженная к стене. Это туалет, с открытым очком в ров, чтобы стража не гадила, где приспичит, не бегала присесть в закоулке, отвлекаясь от неусыпного бдения, не отравляла Город. Высокий шпиль — сигнальное устройство с взлетающими ввысь вымпелами, значками, подающими воинские сигналы. Чем сложней зубцы на стенах, тем удобней для всякой обороны, для скрытой стрельбы, для полива вражеских голов кипятком и горящим варом. Все продумано, на все случаи пробиты стоки и устроены покатые крыши, на скат снега, равно чтобы упавшие камни и горящие брандскугели скатывались вниз, не чиня ущерба, на отвод дождевой воды, чтобы стены стояли вечно, чтобы ничего не мешало, не текло за воротник, не подмачивало дорогую амуницию, разумно устроены брандмауэры, поскольку si ferrum non sanat, igis sanat[36]…
Даже изукрашенные каменной резьбой арки ворот, вроде бы чистое искусство, несут глубокий военный смысл: город во владении герба навечно, потому это не тряпка, не вывешенный щит. Каменный герб на века, чтобы знал враг сколько средств затрачено на оборону.
Ворота — стык миров, пограничная зона Города и Мира, военного (стража) и гражданского (обыватели). За воротами опасность, беззаконье, разбой. Сколь часто город оглашался истошными криками: «Hannibal ad portas!!! Catilina ante portas!»[37] Внутри порядок, уют, достаток.
Но представьте себе на минуту ночного стража запирающего большим ключом городские ворота в сумеречную пору. Как он поворачивается, с каким прищуром смотрит. И куда смотрит? Потом кладет ключ в карман, хлопает по нему и со спокойной душой идет в караулку. «Спите жители Багдада, в Багдаде все спокойно!» Но! Quis custodiet ipsos custodes?[38]
Город со стенами в пору ночную превращается в тюрьму, в грешный монастырь без Бога. Все жители суть его узники запертые в своих каменных домах-бараках, комнатах-камерах. За безопасность сполна уплачено свободой. Парадоксально, но именно средневековые города-тюрьмы назывались и являлись на деле «вольными городами», гарантирующими наибольшее количество прав и свобод. Свобода внутри стен, к тому же обеспечивалась и гарантировалась в основном кошельком: расходами на стены и стражу, еще более — обильными податями сюзеренам.
Здесь все заключены: и бургомистр, и титулованные особы, и бюргеры-буржуа-мещане (что о разных языцах ведется от одного значения «горожанин» да и превращается в примерно одно и тоже), блюстители, стражники и жулики, священники и стряпчие, гулящие девицы и девицы на выданье. Всех уравнивает скрипучий, лязгающий поворот ключа городских ворот. И всяк горожанин ведает, что Тюрьма это Судьба.
Потому ворота, тонкая перегородка между мирами Покоя и Хаоса прирастает слоями: ров с подъемным мостом, предвратные укрепления, воротные башни. Само укрепление очень скоро превращается в подобие шлюза, состоящего из камер-засад.
Крепость тоже может уйти из города, превратившись в замок. Человек Военный слишком буквально понимает заповедь my house is my castle[39], зная только что «моя крепость — мой дом» означает поселение из одних башен и стен, где все жилые помещения — казармы, где казематы забиты основной утварью военного — оружием. Жилище Силы в чистом виде. Пристанище самодостаточной власти, возвышающейся над округой, подобно готическому костелу. Хотя в практических возвышаться ему надо для лучшего наблюдения за округой, надзором за приближающимся противником который не сможет навязать или сколотить столь высокие лестницы, чтобы взобраться на донжон. Порой, при известном развитии архитектурного искусства, замок оказывается красивей иного собора. Идея власти земной, практичность соперничает с властью духовной, с полетом фантазии. Противоположности сходятся воедино, как в аббатстве Сен-Мишель и во многих прочих, как это сплелось в поздних (по меркам средневековья) замках Луары где эстетика укрепления уже лишенная военного смысла превращается в манифестацию Просвещенной Власти.
Но, странное дело, современному взгляду остатки старинных укреплений представляются чистым декором лишенным всякого военного умысла. Вслед за этим впечатлением рождается представление о прошлых веках как о чем-то игрушечном, детско-юношеском, романтически — куртуазном.
Трудно представить в век ракет, танков, авиабомб и автоматических винтовок как можно было сражаться только копьем и щитом, как можно стрелять только стрелами на сто шагов, как можно биться на винтовых лестницах короткими мечами, резать горло врагу в закоулках. Когда враг глаза в глаза. Когда чудом техники считались катапульта, баллиста и еще более экзотическая фрондибола.
Идея защиты в Городе проникает повсюду. Защитившись прежде всего от непогод, люди строят крепкие дома и амбары против главного своего врага — иных людей. My house is my castle и каждый дом становится крепостью, чтобы и от воров, и от мстительных соседей, от самоуправных властей, а доведется и от пришлого супостата. Главные улицы рассыпаются лабиринтом переулков с множеством поворотов, углов, за каждым из которых может встать баррикада, из каждого окна пролиться кипяток, с каждой крыши падать черепица. Крепкие двери, запираемые на ключи комнаты, прочные ставни и сальные решетки на окнах, дубовые, окованные железом сундуки, а то и сейфы, тайники в стенах, где шкатулки, набитые коробочками со всякой драгоценной бижутерией. Истинная крепость бюргера.
Улочки словно артерии и вены кровотока организма. От артерий «сок жизни» движущийся к капиллярам, все уже и уже превращаются в узость тупиков, куда не только удобно затискивать врага, но можно развивать контратаку, поскольку отбиваемые пяди мостовых будут все шире и шире, словно витки раковины вылезающей на свет божий улитки.
Сытое брюхо, набитый живот, гарантированный достаток, надежно укрытый от напастей вот дом среднего горожанина, крепкого бюргера. Язычество исповедуемое телом, независимо от того чего жаждет душа в данное время. Горожанин — богач в глазах деревенского жителя. Город — сосредоточие богатства, набитый сокровищами каменный сундук, капище прожорливых языческих богов, требующих ежедневных обильных приношений diis ignotis[40], жиреющий и поглощающий окружающие пашни, холмы, болота.
Богатство, разлившись вширь, тем не менее тяготеет к центру. Там, чуть в стороне от власти и от главного храма, вырастает его живое сердце — биржа, бывший рынок. Рынок без товаров, что лежит на дальнем складе на окраине или в чулане у некого иностранца живущего за семью морями. Продаются и покупаются не сами товары, но только бумажки с их названиями и количеством. Вокруг биржи раздуваются финансовые легкие с вакуолями конторок-офисов, нарастающими этажами деловых небоскребов. Это не духовное устремленные ввысь — к Богу, не зубчатые готические шпили, воздушные шары церковных куполов или свечки минаретов. Это не башни власти, возвышающиеся для обозрения окрестностей, символизирующих незыблемость иерархий. Еще более демонстрация возвышения над всеми, поскольку главная услада монарха, его привилегия обозревать свою державу, смотреть на макушки своих подданных сверху.
Нет — небоскребы делового центра сплошь набитые клетушками контор-офисов это стопка монет. Рядом еще одна и еще, и еще вырастают по мере приращения капиталов. Силуэт центра современного города (с его эталоном — Манхэттеном) более всего напоминает столбцы биржевого индекса, ленту индикатора. Там люди не делают ничего осязаемого не пишут картин, не мастерят поделки, не ставят опытов. И при этом у них нет ни минуты свободного времени, поскольку «time is money»[41]. Они постоянно что-то что подсчитывают, плодят бесконечные бумажки, просматривают нескончаемые таблицы индексов, беспрерывно кому-то звонят, принимают партнеров, спешат на деловые встречи, они не съедят завтрак, обед и ужин в простоте, даже не выпьют кофе — обязательно в компании обсуждают нечто важное за пережевыванием бифштекса. Занятие понятное всем горожанам: люди «делают деньги». Небоскреб — столб богатея-столпника взгромоздившегося наверху, демонстрирующего всем свои возможности, поскольку добрая вывеска — реклама солидности, залог вечности богатства. Вспомните название центрального собора Нью-Йорка? Это вам и сами обители «большого яблока» затрудняться назвать. Поскольку соборная площадь «города Желтого Дьявола» — Wall Street[42], а Главный Собор — Биржа.
Богатство, наживаемое в самом сердце города, тоже может его покинуть и уединиться procul negotiis[43] в самых живописных диких уголках, в благоприятном мягком климате. Устроит жилище так, как укажет фантазия не стесненная религиозными догмами или предписаниями и обязанностями власти. Не стесненная ничем, изукрашенная всем, что можно купить за деньги. Дом мечты со всеми возможными удобствами только для себя.
Богатство разобьет вокруг экзотический парк: цветущие растения со всего мира означают власть над флорой. Плавательный бассейн — власть над водной стихией. Каменная ограда — власть над твердью, огромные очаги каминов — власть над стихией огня. Непомерных размеров кухня с холодильниками забитыми яствами со всех концов света овощи, фрукты, коренья, мясо самого тончайшего вкуса, дичь, битая птица, рыба и fruit de mare[44], экзотические орехи, сласти, прочие деликатесы, не говоря уже о винном погребе стоящем целое состояние — всласть над плодами и тварями земли, воды и воздуха. То есть власть над самой Жизнью могущей быть проглоченной в один момент за обильной трапезой. С моря дует сирокко заставляя трепетать опахала пальмовых веток… ветер нетребовательной свободы, свободы покоя и наслаждения.
Называется такой дом виллой. Идеальный дом, наполненный предметами искусства, роскошью, яствами. И современная вилла на Багамах по сути ничем не отличается от виллы императора Веспасиана на Капри.
Одно в ней плохо: хозяину постоянно надо возвращаться в место, откуда сбежал. В свою тюрьму. В ненавистный Город с его теснотой, зажатостью, суетой, чтобы в нем приращивать капитал.
Нет в мире совершенства. Только что возникшая гармония тут же разрушается безудержным ростом или налетом на зажиревшее тело голодных соседей. Потомкам останутся только осколки гармоний, некогда достигнутых в вечной борьбе и взаимном плодотворном сожительстве Природы, плодящейся и размножающейся, Разума стремящегося все упорядочить, всюду посеять рациональное зерно, Фантазии вечно устремляющей то ввысь, то вниз. Ну и Господина Случая, самой закономерной вещи под небесами.
И неожиданно гармония возрождается словно на пустом месте. Но «пустым» его можно назвать лишь условно, ведь Город успел стать местом с названием, говорящим само за себя. Это имя собственное, уже непонятно чем определяемое: архитектурой, историей, традициями, жизненным укладом, нравами и темпераментом жителей. «Париж» это не столько место во Франции, сколь особое состояние, вселенная, раскладываемая только на такие же символические части: Монмартр, Монпарнас, Лувр, Эйфелева башня, Елисейские поля, Плас Пигаль, Сорбона, Нотр Дам де Пари и так далее in infinitum[45].
Старых зданий остались единицы, первого камня не сыщешь, планировку сто раз переменили, темп Города изменился, а большинство исторических событий остались в памяти только чудаков-старожилов. Но осталось иное — характер горожан, хоть и они, в большинстве своем, потомки приезжих. Город переделал их по своему образу и подобию, сплотил в единую массу, и теперь всяк с гордостью бьет себя в грудь, утверждая свое стародавнее родство с Поселением.
ЧАСТЬ II. ПОСЕЛЕНИЯ
В предшествующих рассуждениях исходной посылкой было наличие Полиса как такового, некой самодостаточной сложившейся структуры. Но Город «если смотреть на вопрос философски» полностью лишен этой самодостаточности.
Собравшейся вместе массе людей нужны не только пекари и кузнецы, им нужны зерно, железо и уголь. Задарма огромную ораву никто кормить не будет. От того Город вынужден постоянно что-то фабриковать, чтобы это «что-то» обменивать на растущее на земле и лежащее под землей или за семью морями. Неважно что: плуги и топоры, ружья, картины и телепрограммы, власть, деньги, кредиты, указы и рескрипты, мудрые советы, утешительные проповеди… Все пользующееся успехом за каменными стенами.
Неравнозначный обмен. Город потребляет уничтожая, продавая разрастается. Город вместе со своими товарами экспортирует сам себя, свой образ жизни, повсеместно ставя в зависимость от себя все на свете, всюду воспроизводя элементы городской цивилизации ad majorem hominis gloriam[46] насаждая везде агрессию Города.
Город альтернативное понятие, полюс оппозиции. Нет смысла перечислять все противоречия, как сделали историки античности, обнаружив в древнегреческом полисе семь классических противоречий, благодаря которым полисы распылялись спорами по всей Эйкумене, рассевались подобно семенам мака из лопнувшей перезрелой коробочки, поднимаясь всходами, прораставшие новыми поселениями. С тех давних времен число противоречий только возрастало.
Для краткости все сводится в ряд понятий: «столица» — «провинция» — «деревня» — «дикая природа». Чувствуете стройность как линейного, так и иерархического распределения понятий разлета в плоскости пространства, со всеми кристаллами городов, разбеганием от них дорог, словно ножек паука, словно паутина с ожерельем утренней росы? Каждая бусина этого ожерелья хранит свою правду и «свою истину».
Правды у всех свои разные, это взгляды на «объективную реальность» с разных сторон. Истина одна. Во всяком случае, тому нас учит классическая философия. Одна, даже если эта истина относительна. В данном случае феномен истины препарируется с иной стороны: данность места обитания определяет облик жителей. Вроде бы так…
Пресловутый «чукча» выглядит в столице совершенно инородным элементом, существом с иной планеты. Человек волен первоначально выбирать лишь климатические пояса дикой природной среды, формирующей его облик, в том числе внешний на уровне рас. Остальную среду создает сам — а искусственная среда, его в свою очередь формирует. Ущербный взгляд… Ему противостоит иное суждение: нечто в человеке, архетипы формируются в неких образованиях именуемых «типы поселений» достигая относительной гармонии между миром внешним и внутренним. «Столица» — «провинция» — «деревня» — «дикая природа» лишь материализация частей человеческой психики создающий свою среду и организующий себя в ней. Среда мегаполисов, городков, деревень, лесных заимок — концентрированная психическая среда, где тот или иной тип психики доминирует, достигает пика развития и гармонии. Один из ликов человека превалирует над иными ипостасями. Под этот лик и подгоняются в конечном итоге его жилище поселение, окружающая искусственная среда.
Столицы и Мегаполисы
Столица это Мир. Orbis, non urbs[47]. Мышление в «мировом масштабе», устройство и управление жизнью всей страны, ее «голос в мировом концерте». Провинция это мышление городка организующее под себя окружающую деревенскую среду. Деревня не организует ничего кроме собственной общины, да севооборота на полях вокруг. «Житие на природе» есть самоорганизация индивида, его семейного и социального пространства.
Противоположности сходятся. Кто из столичных жителей хоть на миг не мечтал вырваться из каменных джунглей в джунгли настоящие? Решимости достало единицам.
Житель лесов или степей и тундр воспринимает «природу» — окружающую среду как целокупное понятие, от того безграничное космическое в своей сути. Наделенный свободой передвижения, которая сплошь и рядом оказывается необходимостью, средствами и способами выживания, подчиненный естественным силам движения природы, миграциям ее стад, спасению от ее вечных угроз — словно столичный житель первобытный человек мыслит во всемирном, то бишь во вселенском, космическом масштабе. И не важно сколь велик его Космос, пусть обычно пространство первобытной Вселенной простирается лишь до горизонта.
Деревня сковывает человека по рукам и ногам, привязывает к самой реальной почве, к дому, хозяйству, семье, «обчеству»-общине, кругу рождения и смерти, к «общественному разделению труда» принуждая кидать в ненасытную утробу городов все новые скирды, туши и мешки, получая взамен «соль и спички» тракторов, телевизоров, серпов и молотов, сельскохозяйственных машин, асфальтированных дорог, городских соблазнов. Удел деревни нескончаемый труд, inutile terrae pondus[48], пахота. Исключение лишь кочевое скотоводство. Правда ходят упорные слухи что это путь в Никуда.
Провинция жива заботами окрестностей, соками «деревни», как бы та деревня не называлась: «кочевье», «рыбацкие поселки», «село». «Провинция» не переходный этап между деревней и мегаполисом, но Город в первозданной его сути еще не надевший венца верховной власти, не впавший в амбицию. Место для житья, центр внутреннего обмена, сердце круговорота, точка пересечения ремесла, торговли, не витающей в облаках мировых проблем местной власти. Правда провинциалов — правда разумной, упорядоченной жизни, опоры, кирпича мироздания. Провинция живая клетка государственного организма, до которой он может распасться. Хоть и обезьянничает со столиц, но и сама удала говором, диалектом, местной мыслью и лучшим знанием своей местной истории, собственной культурой, пусть слабой пребывающей в раздрае меж заезжими высокими умами и собственными чудаками. Провинция безжалостно обкатывает практикой идеи пришедшие в воспаленные умы столичных жителей, при этом претендуя на свой голос, на свои права, на свою часть целого будучи самоцельной, готовой отгородиться частоколом удельного княжества, обломав бока соседям. Провинция — незамутненная городская естественность жизни, пик городской цивилизации.
Именно пик, поскольку столица-мегаполис есть отрицание таковой цивилизации. Столица это государство прежде всего, город для государства а не город для жизни — «просто для жизни» горожан. Столица вмещает в свою голову вселенную, что переворачивает, извращает, доводит до абсурда присущие городу черты.
Названия столиц уже сами по себе означают государство «в его политическом аспекте», заменяя лаконизмами вычурные полные названия стран: вместо «внешнеполитический курс Соединенного королевства Великобритании и Северной Ирландии» — «политика Лондона» или: «рука Москвы», «происки Вашингтона», «козни Парижа». Praeterea censeo Carthaginem delendam esse[49].
Маленький нюанс отделяет долгоиграющие государственные стратегии от насущных забот правительства, ныне пребывающего у власти. Здесь калибр пожиже — только адрес дома пусть и не самого маленького: «Даунинг стрит 10», «Кремль», «Белый Дом», «Елисейский дворец».
В ранге столицы Город не волен жить и развиваться, как того хочет или как придется, то есть по законам временно упорядоченного хаоса. Не волен поскольку столица есть обиталище власти. Город для власти почва (если ни «навоз»), среда произрастания. Столица обслуживает государство которое, в свою очередь, служит на потребу своей столицы. Вместилище аппарата, институтов, запутанных внешних и внутренних сношений, полиции, гвардии, генеральных штабов, чиновных структур, министерств, культурных сливок и выпавших в твердый осадок аутсайдеров, политических амбиций, интриг…
Столицу населяют сонмы существ служащих не Городу, но иерархии, стране, и, как многие из них полагают — «всему Миру». Столица кристаллизует науки и искусства в университетах и академиях, разбрасывая их позже щедрыми пригоршнями по всей стане. Столица это monstr monstrum[50], угнездившееся в муравейнике Urbis. Будь это спокойный Геттинген с его толпами веселых школяров. Будь то Нью-Йорк — столица без корон имперской власти, но примеряющий корону власти мировой, от того назвавшей себя Empire City[51], а свой штат — Empire State[52]. Будь то Париж одно время бывший и поныне пытающийся оставить за собой титул «культурной столицы мира».
Творят ли свободные, анархичные художники и пииты в мансардах, корпят ли над формулами ученые в тиши лабораторий, все они производят не только творения ума. Они созидают власть, крепят жесткую диктатуру высшего авторитета мод, стилей, направлений, открытий, технологий становящихся непреложными законами для провинций территориальных, культурных, интеллектуальных. Словно собрание больших умов и талантов в одном месте уже само по себе рождает высшую власть.
Науки и искусства суть только планеты обращающиеся вокруг главного светила, носящего сакральное имя «Власть». По моде последних времен заведено приравнивать власть к столь простым понятийным категориям вроде фабрики производящий «интеллектуальный продукт», в данном случае «управленческие решения» — «политический продукт». Эвфемизм эпохи развитых демократий не допускающих декларации какого либо неравенства, потому опускающаяся до уничижения: «власть есть только нанятые менеджеры отрабатывающие деньги налогоплательщиков». Демократы старательно уверяют в этом всех, прежде всего себя.
Но достаточно бросить взгляд на историю, на максиму «всякая власть от Бога» и на всех «помазанников божьих» чтобы убедиться: и отраженного света власти прошлых веков достаточно для сакрализации любой власти управляющей сегодняшней демократией.
Власть священна всегда, пусть только где-то там — в глубинах сознания. Уже этим она превращает столицу в Auterna urb[53], Святой град. Таковое отношение гнездится на дне душ, вновь приводящее к идее «небесного града». Все божественное строится по принципам небесной иерархии, чему в реальности соответствует развитый аппарат, земное подобие. Пирамида, нарастающая и развивающаяся подобно живому существу.
Оборот чиновной власти нужно обслуживать, равно как и денежные и товарные обороты, проворачиваемые столицами. Денежные мешки проживают рядом с дворцами, власть денег не самая последняя в иерархии властей. В тоже время немалые суммы звенят в государственных карманах. И тех и других просто тянет в объятья друг друга. Потому в словообразовании прямая связь Капитал и Capital словно капитализм родился из столиц, как «буржуазия» из слова «Город»— Burg.
Скрипят перьями департаменты, громогласно устраивают разнос начальники сгорбленным подчиненным и брань эхом отскакивает от стен огромных кабинетов, шаркают по коврам дипломаты, позвякивая хрустальными бокалами официальных приемов, пряча за улыбками мысли, преклоняют подданные колени перед тронами, отдают приказы в генштабах, опускаются кулаки депутатов на головы друг друга на парламентских сессиях — власть живет своей жизнью требуя немалого содержания и достойного поклонения.
Стучат клавишами персональных компьютеров-арифмометров банковские клерки, шуршат купюрами кассиры, не отпускают от уха телефонные трубки дилеры — они созидают власть. Опутывают финансовыми и информационными сетями страну, мир. Словно пауки, словно грибницы прорезающие живые корни деревьев высасывая из них соки. Все покупается и продается. Прежде всего люди, в том числе и женщины, а так же пороки, преступления, политики и сама Власть, стоит ей хоть чуть ослабнуть. Urbs venalis![54]
Сонмы журналистов, телевизионщиков, писак разных мастей, вообще называющие себя «четвертой властью». Словно выстроившийся к кассовому окошку четвертыми в очереди. О, пропаганда, смешанная с рекламой! Мнящая себя созидательницей «общественного мнения» индустрия. Равно обслуживающая и власть и денежные мешки. Равно бунтующая против первого, и против второго, третьего…
| | | | Вернуться к записи на стену |
{"id":"56282","o":30} |
