| | | Написал
Без преувеличения можно утверждать, что в столице власть градообразующее предприятие. Инфраструктура и структура города вообще приспособлена к власти, обслуживает ее, выдает на гора. Даже если бюрократическая система выродилась и работает только на себя, даже если никакой реальной властью подобно японскому императору столица не обладает — механизм работает все равно.
С утверждением представителей прежних ступеней цивилизации, что в городе живут исключительно дармоеды, спорить нелегко. Сегодня нелегко. Вот век назад, в эпоху торжествующего картезианства то бишь промышленной революции, города являлись огромными мастерскими, мануфактурами, фабриками. В отдаленных уголках мира можно было сунуть под нос крестьянину-скептику штуку мануфактуры, сноповязалку, ящик гвоздей и торжествующе произнести: «это сделано в городе». И услышать в ответ только завистливо-восхищенное цоканье языка.
Дальше — больше. Жить рядом с чадящими заводами становилось невмоготу. К тому же заводам требуется пролетариат с которым трудно ладить всякой власти при любом режиме, даже социалистическом. Этот неспокойный элемент всегда похож на бочку пороха у порога департамента. Долой его! Пусть катится подальше.
И промышленность — гордость большого города — уходит. Сначала в промзоны, потом в провинцию. Фабрики-заводы могут переместиться даже в иное государство на «промышленную периферию цивилизации», лишь бы товары возвращались, а доходы от их продажи ссыпались в столичный банк. Город может послать подальше и ученых, которым нужна тишина для спокойной работы, комфорт, минимум суеты. Путь живут в университетских кампусах или академических городках. Кто знает какую химию, какую биозаразу или радиацию они там синтезируют в своих колбах.
Послав всех подальше Город власти останется при своем: будет производить исключительно экологически чистую информацию (и это эвфемизм власти): законы, распоряжения, печатать газеты и журналы, снимать кино и телесериалы, создавать моды и стили, заниматься искусством, рекламой, гонять деньги по кругу, связывать удаленные уголки планеты.
Производить фикцию. Все что современный город может предъявить — несколько картинок: банкноты, глянцевые журналы, на худой конец книги от которых в деревне меньше всего проку особенно если в них полно цифр и формул, бегущие картинки на экране телевизора или на полотне кинотеатра кино, эстрадные клипы с модными шлягерами, заставку на экране компьютера, и еще кипы каких-то документов с печатями. Правда эти картинки из своего потайного кармана Город может вытягивать бесконечной лентой.
Все остальное можно сфабриковать где угодно. Даже пластиковые детские игрушки с успехом штампуют в глухих вьетнамских деревушках, а роскошные авто стоящие порой как вся недвижимость небольшого городка в особом городе-фабрике где все сплошь автостроители стоящие у конвейера или вовсе операторы автоматических линий с рукастыми роботами-манипуляторами, автоматическими сварщиками, программируемыми сверлильщиками и фрезеровщиками, etc.
Столица-мегаполис торжествует, наконец, сделав человека царем природы и царем мира которому осталось не марая рук только шевелить извилинами. Столичный житель воплотился в прямое воплощение власти, «вершину эволюции» городской цивилизации, что автоматически делает его венцом исторического прогресса и эволюции всего живого. Как тут не возгордиться?!
Отсюда особенности столичных нравов. По основному закону Столицы — закону карьеры, жители обязаны восходить к вершинам, «прогрессировать». Даже если им глубоко наплевать на власть реальную, декларативно или искренне во всех своих поступках, делах, творениях они просто обязаны превосходить себя прежнего. Лишь достигнув вершины (своей вершины) могут позволить себе делать, что душе угодно.
Столичный житель вольно или нет, в силу всеобщности коллективного сознания, ощущает над головой бездну. Не страшащую, но манящую. «Сияющие высоты» к которым можно взлететь в единый миг если подвернется удача, взбежать или вскарабкаться по карьерной лестнице, заползти улиткой по склону. Высоты манят, принуждают рисковать. Карьеристов не страшит падение в бездну, ведь падать можно только с кручи, на которую взобрался. Низвержение вниз ожидаемо, психологически подготовлено. Потому страшит не пугая. Всегда выпадет шанс взлететь обратно.
Пугает иное: отступить на ступеньку вниз. Еще страшнее на две, что означает остановиться, застрять навеки. Под ногами не пропасть, но засасывающее болото высасывающее из человека соки времени. Полная безнадежность. Конец жизни, ноги застывшие в цементе. Подавляющему большинству придется это сделать, достигнув своей планки, предела возможностей. Останется создавать лишь видимость.
Столичное сознание всегда иерархично. При встрече люди первым делом стремятся вынюхать место собеседника в иерархии, его силу, степень влияния. Словно матерые преступники определить «кто под кем». А выяснив уже строят планы использования его для собственного возвышения, прикидывают способы манипуляции. Взаимодействие превращается «не в просто общение «просто людей», но в некую запутанную партию, в игру во имя собственной корысти. Избираются стратегии: угодить, повелевать, подкупить, очаровать, «запудрить мозги», «пустить пыль в глаза», обмануть etc.
Столичный житель ведет эту игру всегда вольно или нет поскольку игра в иерархию становится смыслом его жизни, поскольку она — смысл Власти, смысл жизни Столицы. Столичный житель будь он трижды свят и бескорыстен просто не может обойтись без выстраивания и упорядочивания всего и вся. Даже дружеские связи его складываются в некой иерархии: «ближний круг» — «близкие друзья» внутри его круга защиты. Знакомства «для души» просто необходимая вещь чтобы ощущать себя не винтиком механизма, не ступенькой лестницы но человеком. С друзьями можно вести себя «по-человечески», общаться, дурачиться, смеяться, делать глупости. Но только с ними! Даже в семье такого нельзя поскольку семья сама по себе иерархична, сего семья — его крепость, опора. Вольности могут ее разрушить. С близкими друзьями же можно и поругаться, даже порвать в порыве шекспировских страстей чтобы потом помириться и распить мировую. Жить!
Всё что дальше за этим кругом все меньше оставляет не только «простого человеческого общения», но даже эмоций. Чем дальше тем больше преобладает деловой интерес, пока не дойдет до «нужных знакомых». «Нужны» порой оказываются личности весьма сомнительные, даже преступники с которыми можно обделать щекотливые делишки. Выходит что основной круг общения начинают составлять люди «нужные», «выгодные». Те головы, по которым предстоит взбежать или шаг за шагом взобраться на вершину.
В том-то парадокс: для людей «выгодных» ты сам должен представать в том же качестве. Ты сам сознательно превращаешь себя в объект чужой манипуляции, подставляешь свою голову под чужую ногу. Как боксер на ринге чтобы нанести удар ушедшему в глухую защиту, ты сам должен «открыться», сымитировать возможность нанести удар тебе. Чтобы система не развалилась, не сорвалась в хаос помимо внешней власти должен действовать иной закон «обмена ударами». Ты мне — я тебе. Соблюдаться баланс. И столичный житель становится расчетливым как француз, планирует свою жизнь словно схватку, как игру с множеством партий. Он вообще все планирует поскольку живет в состоянии игры, следовательно — неопределенности. Завтра начальство может поглядеть косо и твой карьерный рост замедлится. А карьера в столице не только начальство. Даже самый свободный художник делает карьеру, идя от выставки к выставке, от успеха к успеху. И цены на картины все повышаются и повышаются. Не дай Бог какому-нибудь критику обронить злобную реплику. Не дай Бог изменчивой моде вильнуть хвостом.
Игра таит в себе приятные сюрпризы. Неожиданно откроется вакансия, сулящая прыжок в головокружительные высоты. Не прозевать, не упустить шанс. Всегда надо держать ухо востро, чтобы не упустит случай и в «случай попасть».
Непредсказуемость игры может все поломать. В иерархии все упорядочено, следовательно — довольно предсказуемо. Потому, имя в виду как возможность удачи, так и провала все же следует избирать «средний путь». Исчислить карьеру, расписать календарь, составить график и следовать ему неукоснительно. Шаг за шагом, ступенька за ступенькой «расти», совершая тысячи ненужных нормальному человеку однако совершенно необходимых человеку иерархии ритуальных движений.
И большая часть времени «делового человека» тратиться на пустоту, на канцелярскую работу, на составление ненужных пустых документов. Одних только праздников сколько, юбилеев, памятных дат. Совершенно необходимо всем составить поздравительные адреса, вовремя разослать их, чтобы получить такую же кипу поздравительных бумаг место которым обычно не находится даже в сортире. Уж больно жестка дорогая бумага.
В цене поздравления только от очень высокого начальства. Их вывешивают на стену как икону чтоб посетители видели что ты «особа приближенная». Насторожить может только отсутствие поздравления! «Ах, он забыл! Следовательно не очень-то я ему стал нужен, а еще, чего доброго, затаил обиду на меня, или вообще стал явным врагом». Нет, отсутствие поздравления определенно настораживает. Поздравления только малая толика «деловой переписки». Все остальное очень похоже на них только ставки в деловых бумагах возрастают.
За стремлением упорядочить свое время на многие годы вперед кроется не только следование правилам аппаратных игр, за ними скрывается большее — выстраивание внутренней иерархии, установление в конце концов собственных правил игры и стремление навязать их всему и всем. В них скрыта воля, амбиции, диктат. Поскольку чтобы обрести власть человек должен не подчиняться а повелевать. Прежде всего, собственным временем, через него — всей жизнью.
Как следствие усердия однажды придет и управление окружающими, подчиненными, иерархией. Берегитесь деловых дневников.
Столичный человек подчиняя себе все, начинает подчинять и мораль. Неукоснительно требуя соблюдения ее от окружающих, он не терпит ее приложения к себе. Ради власти, ради победы в игре за власть он готов переступить и через собственную мораль, через самого себя. Вопрос в цене вопроса. Сколь велика ставка?
Провинциалы не зря недолюбливают и побаиваются столичных жителей именно за это: за возможность совершить то, что им не под силу. За «душевную силу» стать над моралью, на что большинство провинциалов не способны. За возможность попрать все нормы и правила, совершить немыслимое. Бедные провинциалы! в их городках просто нет таких вершин, ради которых стоит совершать такое.
Только приехав в Столицу, став стократ более «столичными» чем аборигены, провинциалы и не на такое становятся способны. Столица ослепляет, развращает, как развращает всякая чрезмерная сила и власть.
Впрочем, достигнув намеченной высоты и понимая, что выше уже некуда, столичный житель прибегает к иной стратегии игры: переходит к обороне. Заняв позицию отпихнуть всех претендентов на твое место, давить всех кто внизу. Становится сатрапом, тираном, мучителем. «Начальником». И начинает играть в начальника.
Так или иначе, игра в «царя горы» становится второй натурой столичного человека, если ни первой. Две натуры, двоемыслие, двоеделие. «Наружная» часть — «форма», даже «униформа» человека демонстрирует безличные качества «винтика», даже если ты огромный «болт» в системе. «Отличный работник» — набор деловых и личных качеств потребных начальству: не счесть эпитетов, которые хочет приложить к нам начальство. Для него подчиненные не люди, но суть служебные функции. От них требуется исполненная работа и еще соблюдение огромного свода корпоративных кодексов. Так же покорность. Раз «покорность», «трудолюбивый, настойчивый, умный» действенны только с уточнением: «но не очень». Мир движут вперед гении и таланты, но стоит мир на посредственностях. И стоять будет «до скончания мира». Потенциальному конкуренту, не дай бог еще и бунтарю «зеленой улицы» никто не предоставит. Поэтому «хороший работник» должен «не высовываться» в значении: «проявлять себя, но не слишком». Недаром к иерархии постоянно прикладываются механистические термины: «машина», «здание», «сошедшие с конвейера».
Большинство играющих в аппаратную игру знают, что все только форма. Но форма в иерархии есть «мундир», следовательно «звание», следовательно «власть». То есть имманентная суть. Все действия предписаны уставом, и выполнять их следует по «уставным нормативам». Во времени и пространстве. От тебя требует функций — «будь добр исполнять». Хочешь или нет, но придется уподобиться автомату, что означает превратиться в посредственность.
Степень твоей власти определяется тоже уставом: «градусом» в пирамиде. Парадокс, но власть представляет восхождение к своим вершинам как восхождение к свободе. Чем выше ты сидишь, тем шире можешь трактовать «уставы», даже нарушать правила. Прочем степень свободы «нарушения правил» тоже «уставная»: от сих до сих.
Если подумать, то посредственности счастливейшие люди на земле: они точно знают что хорошо и плохо, поскольку знают что хорошо им и плохо для них. Следовательно ведают что такое «Добро» и «Зло». Поскольку основной вопрос метафизики для них разрешен, то их вообще не волнуют «основные вопросы философии» — они сугубые материалисты. Их гедонистические интересы ограничены этим миром. Им известно чего надо достичь, в смысле суммы, недвижимости и общественного положения. Следовательно, знают «как этого достичь» — вопрос о цели существования и смысле жизни ими уже решен. Они знают все, от того не любят мудрствовать: в душах гармония, потому пышут бодростью, веселостью, целеустремленностью. Не то что какие-то умники непонятно чем мучимые «наверно, чтоб повыпендриваться» или неудачники, не могущие заработать на жизнь. Посредственности всегда успешны, поскольку их антипод пребывающий на низших ступенях в той или иной степени ущербен (по множеству причин), то есть выделяется из серой массы.
Из досуга посредственности предпочитают развлечения и всегда и везде найдут массу себе подобных, то есть «единомышленников», что за кружкой или стаканчиком быстро превращаются в друзей. Образуются компании, для которых проигрыш своего футбольного клуба страшней кокой-то там войны на другом конце света.
Разумеется у них есть жена, семья, дети в категории ценностей стоящие на уровне «дом, машина», потому не вызывающие бурю страстей, но только эмоции положительные. Счастье!
Но для достижения этого счастья надо порадеть. Именно к такому «раю» стремится большинство карьеристов. Здесь и сокрыта тайна, и если acu rem tetigisti[55] то обнаружишь под маской лани льва. Или шакала — как повезет. Лев жаждет власти, шакал — объедков.
Чтобы двигаться вверх к намеченной цели надо на многое быть готовым, на многое пойти. Прежде всего к труду часто бесполезному, к изматывающему психику повторению одних и тех же функций изо дня в день, из месяца в месяц. Надо запастись терпением и волей. Надо уметь улыбаться начальству и сослуживцам, ненавидя их в душе до чертиков. Надо постоянно скрывать свои чувства, не давать выходы эмоциям подчинив их расчету ради высшей цели.
Для чего же терпеть такие муки? Ради карьеры, что редко дается в один даже два прыжка. Чтобы терпеть надо верить в себя, в свои силы, иметь невероятно высокую самооценку: «я достоин большего». Людям творческим, талантливым свойственно сомневаться в своих способностях, в оценке очередного творения. Карьерист не сомневается никогда — он изначально выше всех, он боле всех достоин высших должностей, на том простом основании что «он это он». Что «иной» — это все другие, в сущности такие же как он, потому обойдут на повороте и ототрут. Он не может позволить себе сомнений, поскольку кроме самоуверенности и эгоизма больше ничего не имеет. Усомниться в себе означает проиграть. Ну уж дудки! Главное не упустить шанс, даже не ждать удачи, а самому ее устроить. То есть заняться интригами. Вот уж занятие для чинуш, их любимая игра заменяющая межличностные отношения на службе. «Перетянуть на свою сторону отдел, добиться симпатий секретарши начальника, попасться в нужный момент на глаза боссу, а главное — пустить слух что этот выскочка NN в курилке хает руководство, рассказывает непристойные анекдоты про правительство и вообще скрытый заговорщик».
Обман, предательство, мелкие пакости, крупные подставы — типичная обстановка «нормально работающей» конторы. Но там все такие, или почти все поскольку нужны еще специалисты могущие дело делать и своим умением вытаскивающие весь отдел. Впрочем это «вечные замы», «вечные и.о.» — их терпят, их поощряют, но и только в силу необходимости, как терпят в полицейском нескольких честных полицейских, что являются вывеской всего предприятия мздоимцев и держиморд.
Основная масса — существа предназначенные «следовать уставу» внутренне оказываются менее всего подходящими для этого личностями. Они всегда готовы нарушить любые законы и правила, предать всех и всегда. Поскольку цель их выедает их изнутри — они радеют только ради своего личного рая проходя через бесконечную череду самоунижений рождающих постное унижение начальством и унижение коллег и подчиненных. По сути это монстры, дай таким власть в чрезвычайных обстоятельствах и они сотрут всех в порошок. Такие, случается, выходят в опереточные диктаторы в трудные времена и развязывают отнюдь не опереточный террор и гонения. Полой даже не из жажды власти, а из стратегии «обороны» — слишком высоко взлетели, потому надо оборонять вершину. Следует заметить, что «великие диктаторы» — личности совсем иного склада — но рано или поздно тоже оказываются в окружении подобных посредственностей: им нужны не соратники, но исполнители, покорные проводники высшей воли.
Воистину если бы не существовало иерархии то ее следовало бы выдумать: как иначе удержать в узде этот паноптикум? Всех в тюрьму не посадишь, в лагеря не загонишь, хоть и случались такие попытки. А тут человек добровольно надевает мундир или униформу, добровольно и почти без принуждения соблюдает законы, правила, порядки и уставы поскольку всю жизнь карабкается по карьерной лестнице, словно ослик за морковкой что подвешена у него перед мордой. Да еще хорошо ли плохо но радеет на благо общества. Лишь бы кара за проступки была достаточно строгой. Если же нет, то формальному «уставу» внутри системы будут противопоставлены «неуставные отношения», то есть произвол, коррупция, взяточничество и воровство. Обычно основная серая масса быстро перенимает правила новой игры и выстраивает удобные для себя отношения. Коррупция неискоренима поскольку послушные власти аппараты управления комплектуются из монстров-карьеристов. Ее можно только свести к приемлемому для социума и государства минимуму.
Не впадая в долгие рассуждения об идеальном государстве остается только обозначить вековой парадокс. Создатели утопий стремились измыслить такую систему управления, которая сама отбирала в управленцы «наиболее достойных». Но что это за система для которой не важны «кадры», которые, как известно «решают все». Будучи заполнены людьми достойными даже самый отсталый аппарат окажется более совершенным. Но какие донкихоты пойдут корпеть в канцелярии? Никакое идеальное устройство государства невозможно, пока не созданы «идеальные управленцы» для него.
Китайцы тысячелетиями пытались идти по такому пути: выращивали кадры «идеальных чиновников». Без получения ранга невозможно было рассчитывать на занятие самой мизерной должности, для чего сдавали экзамены… по каллиграфии, литературе, стихосложению. Чиновник должен быть в первую очередь образован, изящно мыслить, излагать изящные мысли в доступной форме. Китайцы не упускали главное — основное занятие чиновника документы, так чего там мудрствовать. Сочинения вкладывали в чистые конверты, проверялись строгими экзаменаторами, проверявшими знают ли соискатели главную добродетель китайского чиновника: «быть полезным просителям и по возможности облегчать их долю». Ведь в строгих законах и жестоких указах в Поднебесной не ощущалось недостатка во все времена. Равно как в коррупционерах, мздоимцах, расхитителях. До сих пор самое страшное преступление в Китае — коррупция. За нее казнят публично.
Более того, в Китае родилась удивительная религия лишенная богов, чудес и таинств — конфуцианство. Во главу угла ставилось учение о «достойном муже» — «идеальном нравственном человеке» с предписанными нормами поведения в семье, обществе и на государственной службе. Разумеется предназначавшееся прежде всего для чиновников, для кадров государственного аппарата, она стала «нравственной одеждой» всех китайцев. «Уставом», когда как «телом души» — даосизм, а «эфиром души» — тан-буддизм. Но даже на столь прочном основании Поднебесная не избежала пороков иерархии — люди остаются людьми.
Власть слишком уж хорошо думает о себе, полагая что только правильно выстроенным и укомплектованным аппаратом управления, вообще государством, даже социумом можно решить все людские проблемы.
Описание членов столичной иерархии может показаться слишком суровым, от того тенденциозным. Но разве столичный антипод власти — богема сильно от нее разнится? По сути те же установленные нормы «свободной жизни», эксцентричной одежды и поступков, наркотиков, кутежей и пьянства как форма «поведения в обществе». Тот же «террариум единомышленников» в труппах театров, балетов, оркестров и филармоний. Та же скрытая зависть, стремление к собственному доминированию, к «творческой карьере». Тот же вал посредственностей «творческих профессий», постоянное заискивание перед власть и деньги имущими, а если не перед ними, то перед авторитетами «изящных искусств». Те же интриги, кланы, семейства. Коррупция. Принципы схожи даже на полюсах.
Будь столица местом обитания чиновников и только, то казалась бы населена монстрами, ни будь она мегаполисом. Как правило.
В отличие от столицы мегаполис не связан столь жесткими условными связями[56]. Чем больше мегаполис, тем свободней поскольку переходит качественную грань, определенную исторической матрицей средневекового «вольного города» — города за стенами, превращаясь в бесконечный городской пейзаж, в Город-Край, в Город-без-границ, во «вторую Природу». Город от горизонта до горизонта, где житель одного его конца не ведает не только что творится на другом конце, но и вовсе не зная существует ли другой конец вообще. Город с десятками локальных центров заменяющих Единый Центр в принципе бесконечен, поскольку бесконечно для одного его жителя число вариантов движения и перемещения. Мегаполис бесконечен, т. е. бесконечно свободен внутри себя, поскольку не ведает своего конца.
Чем больше поселение, тем больше в нем образуется горизонтальных связей, единых интересов, групп, кружков, партий. В большой куче легче найти единомышленника. Даже анархиста, даже ярого антиурбаниста легче всего найти в большом городе. Поток самых разнообразных идей и мнений циркулирует свободно несмотря на все препоны тоталитарных режимов, на прессы идеологий, на самоцензуру правового общества, погрязшего в судебных исках за случайно брошенное слово. В Мегаполисе легче выбрать-сменить место жительства, следовательно — окружение, соседей, социальную среду обитания. В большом городе легче спрятаться чем в глухой тайге, поскольку город состоит из миллионов сот, лабиринтов, а лес необитаем и в такой пустыни опытный следопыт выследит чужака. В городе все соты проверить невозможно, всегда найдутся трутни умеющие собирать пыльцу и мед оброненные трудолюбивыми пчелами.
Люди столиц устремляясь ввысь мало интересуются мнением окружающих, только мнением «начальства», которое, в перспективе, должно превратиться в «сослуживцев» или «подчиненных». Житель столицы сам себе на уме. Наличие огромного количества специализаций еще больше разобщает соседей. Можно прожить всю жизнь так и не узнав имени человека, живущего за дверью напротив. Правило большого города: безразличие к мнению сторонних людей. Независимость от него. Свобода. Свобода избирать «свой круг» и вращаться в нем.
Мегаполис выявляет звериные стороны человеческой природы. Недаром именно большие города именуют «каменными джунглями», где свобода превращается в безразличие, раз все безразличны к чужому мнению. Свобода показывает агрессивную свою сторону, поскольку неограниченная воля высвобождает все скрытое под культурными и прочими оболочками. Как хорошее так и не очень. Свобода высвобождает скрытую агрессию живого существа, потому необходима жесткая власть. Если таковой нет, скажем центральной власти не до окраинных трущоб, то амбиции местных удальцов скоро организуют собственную местную власть, основанную на законах стаи.
Мегаполис гарантирует любую свободу вплоть до «абсолютной» — романтизированными носителями которой становятся бездомные, верней особая их часть: клошары или «бомжи». Лишенные дома, работы, даже имени и прошлого (они все забыли, чтобы воспоминая о «нормальной жизни» их не мучили) бродяги представляют ярчайшее проявление полной городской свободы. Им абсолютно нечего терять потому жизнь им не особо дорога. У них нет планов на будущее, даже на реальное «завтра», даже на ближайшие часы. Их не тяготит собственность, социальные и семейные обязательства, перипетии политики и экономики, культура, наука, ужасы мнимых и реальных войн, потоки информации, стрессы города. Они ко всему безразличны в том похожи на философов и стоиков во всяком случае в глазах суетных горожан.
Клошары живут случаем: подаянием, мелкой кражей. Их казино — помойка куда то выбросят недоеденный деликатес или поношенную тужурку или то тухлятину и старую газету. Их мир — мир таких же им подобных, потому невелик. Даже в крупнейшем Мегаполисе наберется не более среднего провинциального городка. Вместе же их не собирается более пары сотен.
Что немало: два — четыре на тысячу жителей Мегаполиса (разумеется, в западных Мегаполисах. В Третьем Мире таковых бывает чуть ли не до трети населения). По одному на каждый большой дом. Бомжи находят закоулки, подвалы, подземелья коммуникаций, просто тротуары. Солидные граждане морщатся при встрече с ним, иногда призывают полицию прогнать с глаз долой, но иногда являют милосердие бросив пару монеток успокаивая и очищая на день свою совесть. По большому счету бездомные необходимы «добропорядочным» как упоминание о границах свободы которые не следует переходить, и в то же время напоминание о самой Свободе: «Мы не виноваты! Это их выбор жить как им хочется, и в этом часть нашей Свободы. Мы свободны поскольку свободны они!». «Вынесенная совесть».
На другом полюсе — «управленцы»: «столица» всегда гнездится в Мегаполисе. Посередине — «атомарный субстрат». Свобода предполагает броуновское движение частиц. Пусть даже осознанное. Но в основе его все равно индивидуум-«атом» радеющий прежде всего о своем благе. Пусть жители разбиты на категории, подобно атомам: «водород», «гелий», «уран». Атомам в принципе все равно с кем вступать в электронные связи: со «своим» молекулярным весом или с «чужим». Его протоны столь дистанцированы от других атомов роем электронов что в сущности безразличны к понятию «свой-чужой». До известной степени, конечно.
«Атомарная» модель человека предоставляет его самому себе, бросая в одиночное плаванье по жизни. (Рассматривается идеальная модель). Обостряется инстинкт выживания: строительства защитных барьеров, приобретение «лат и мечей», поскольку «играть» (здесь: жить) предстоит по правилам установленным обществом. Для нормального существования в обществе человеку не так уж много надо, но норма и успех сильно разнятся. Норма есть необходимое для жизни (как известно являющееся одновременно «достаточным») делается совершено «недостаточной» для жизни в обществе. Для «нормы» необходим еще большой «социальный резерв» — независимое положение, «жировой запас» превосходства, ограждающее от растворения в хаосе других «атомов». Из атома (вроде водорода) надо превратиться в «молекулу водорода Н2», то есть в семью проживающую доме на своей земле. «Нормой» становится «успех». Простое чувство самосохранения и собственности развивается в корысть и алчность, поскольку «второй путь» превосходства — богатство.
Первый, как было сказано, власть. Но власть априори дело «избранных», то есть небольшой части общества. Хотя бюрократический аппарат можно раздувать бесконечно, все равно чиновников не может быть бесконечно много — им необходимо управляемое население. «Низы». Каждый этаж иерархической пирамиды на порядок меньше «нижнего», поэтому шансы на его занятие уменьшаются в геометрической прогрессии.
Богатым же теоретически может стать каждый. С каждой монетой отложенной в кубышку, с каждым бонусом полученной прибыли человек автоматически поднимается выше в иерархии богатств. Он может создать собственный аппарат управления и превратится в верховного властелина собственной фирмы.
Другие объяты тем же желанием. Дух всеобщей конкуренции приводит к разнуздыванью основной страсти — корысти, приводя к «ret race»[57]. В конечном итоге «второй путь» становится «первым». Власть же объявляется лишь «слугой народа» и «арбитром» в этих гонках: предоставить всем «равные стартовые возможности». И в определенной степени теряет власть, то есть извращает свое естество. Становясь чем-то похожей на безземельного короля среди «жирных баронов» средневековья. Только баронами теперь становятся «короли нефти», «стальные магнаты» etc.
И «воротилам бизнеса» приходится таким же путем уступать свою власть «обществу», поскольку, став «властью», они должны тоже стать «арбитрами»: делиться с «народом» своей «властью», то есть деньгами. Корпорации становятся акционерными обществами — машинами для извлечения прибылей в пользу акционеров, которыми (тоже теоретически) может стать каждый.
| | | | Вернуться к записи на стену |
{"id":"56281","o":30} |
