| | | Написал
Ложь
В современной интерпретации корысть одна из наиболее привлекательных, «естественных» мотиваций выстраивания индивидом взаимоотношений с людьми. Поскольку эгоизм, забота в первую очередь о личном благе априори не просто заставляет человека трудиться от зари до зари, но и рассчитывать («продумывать») свои действия во благо своего процветания, обуздывать свои страхи и страсти, подчинять их расчету, планировать на месяцы и годы свою карьеру, доходы, жизнь. В том числе личную. С другой стороны мириады эгоистичных атомов в борьбе за лучшую долю создают «здоровую конкуренцию», активируют рыночные механизмы, а конфликты между «атомами» улаживаются посредством суда и права. Таким образом общество приобретает не только инициативу и динамизм питаемые каждой своей клеткой, но и самодисциплинируется, выводя в «управленцы» самых лучших: расчетливых, волевых, трезвомыслящих, напористых, талантливых. Инициатива и трезвый ум которых в свою очередь делает общество «самоуправляющимся».
Не стоит слишком уповать на идиллию «организованного хаоса», поскольку корысть более принадлежит не к миру логики но к вселенной страстей. Прежде всего в своем корне — алчности. Ценностный мир «человека алчущего» приобретает ярко выраженный «марксов» оттенок, то есть в первую очередь сводится к материальной (денежной) оценке всех предметов и явлений. Для корыстной личности все в этом мире имеет цену только на весах с золотыми гирьками, приводя к «монетарному обскурантизму». Человек представляется владельцем товара и покупателем. Нельзя оставаясь в рамках «законного обмена» — быть покупателем товара не будучи продавцом. Всегда надо что-то предложить взамен становясь рыночным субъектом. От простого обмена «ты мне — я тебе», алчность требующая увеличения собственного богатства ведет к иной формуле «Т-Т’ или товар — товар плюс прибыль». Главенствует закон рыночной игры, ставший одновременно нравственным законом[58]: продавец изначально заинтересован в максимальной прибыли для себя, что ведет к манипуляции с покупателем, то есть завуалированном или явном обмане. Что достигается посредством навязывания имиджа своего товара — рекламы.
Уже не сама потребность изначально приведшая покупателя на рынок, но образ товара становится абсолютом в конечном выборе и покупке. Продавец начинает «накачивать» реальное содержание воздухом обмана, чем порождает весьма конкретные понятия фиктивного (теперь еще и виртуального) капитала, ставок по банковским вкладам и ростовщическим процентам, круговорота бирж с их дутыми фьючерсами, информационные и рекламные рынки. В итоге в цене любого товара личного потребления накапливается до двух третей цены фиктивной. Аналогичное явление наблюдается на биржах в периоды бума: до двух третей условной стоимости бумаг — не цена реальных предприятий и фирм, а цена «радужных ожиданий» грядущих прибылей этих заведений.
Политэкономические категории уводят от сферы мотиваций слишком далеко, на каком-то этапе и вовсе абстрагируясь от них. Фиктивный капитал объявляется вполне приемлемой «платой за прогресс». Если западное общество считает это нормой, это дело самого общества где рыночная модель предполагает прежде всего зависимость полностью свободного индивида от рынка, его конъектуры и формируемых им общественных условий, называемых «правилами игры». Чем выше зависимость, тем шире оборот разнообразных товаров и услуг, длинней и ветвистей производственные цепочки — «сложнее» структура общества в конце концов опутывающая этими взаимосвязями весь мир.
В таком мире любой «не я» рассматривается индивидом как реальный или потенциальный объект влияния и использования — как источник выгоды. Или как субъект негативного влияния — конкурент, что в любом конечном итоге делает «другого» противником. Существование «других» становится вызовом личности. Homo homini lupis est[59]. Но, другие смотрят на мир точно так же. Личность вынужденная проявлять «здоровую агрессию» одновременно становится жертвой множества других личностей, поэтому вынуждена наступать и обороняться одновременно. Возникает не только рыночная абстракция «продавец — покупатель» но и властная зависимость «палач — жертва».
«У верблюда два горба, потому что жизнь-борьба». Однако «асфальтовые джунгли» не дикий лес. Здесь все плотно прижато властью, законом, культурой. Демократия есть компромисс в обществе, чтобы составляющие его индивиды не сорвались с цепи[60]. Взяться за топор означает нарушить правила игры и уйти с игрового поля. Играть можно только «цивилизованными методами», то есть с помощью все того же расчета. Потому системы счета, разнообразных «научных» расчетов прогрессируют невероятно, активизируется интерес к информации которая уже сильно искажена рекламой товаров, хотя реклама товаров — частный случай на фоне все того же тотального искажения информации.
Предлагающие себя на продажу люди (на рынке труда, на «ярмарке тщеславия» etc) вынуждены создавать рекламу своему главному товару — самому себе, оценка которого исчисляется в деньгах — главной цели мира расчета. Вольно или невольно даже вопреки внутренним позывам человек вынужден мистифицировать окружающих, навязывать образ своих способностей реализованных в преуспевание, преувеличивать или всячески подчеркивать размеры своего капитала — реального или мнимого, «потенциального и кинетического». Не только денежного но и интеллектуального, духовного, социального. Постоянно внушать всем образ преуспевания, в том числе и самому себе, чтобы не пасть духом равносильному падению в пропасть. Тем самым распространять всеобщий обман не только на других но и на себя. Заниматься самогипнозом собственного превосходства над окружающими, деловитости и удачливости, избегать глубокого самоанализа, рефлексии, уныния, тоски — наркотизировать себя успехом. Реальность собственной личности вытесняется иллюзорным рекламным образом многих, имиджем успеха других, коим следует подражать. Человек попадает в зависимость как от стойких, так и от быстросменяемых рекламных стереотипов. Превращаясь из «человека для себя» (вещь в себе) в «человека для других» (вещь для нас). Нормами поведения становятся нормы стадности в понимании «мода», институированного эгоизма поскольку «стадо» генерирует стереотип личного — индивидуального и индивидуалистского успеха. Человек начинает соответствовать представлениям «Другого» об удаче, успехе и внутренние аспекты его жизни все более становятся привнесенными извне. Вместо самосоздания личности происходит ее внешнее высевание и произрастание, что при абсолютном внешнем влиянии ведет к деградации индивидуальности.
Еще один парадокс — в многогранности природы лжи. В первоначальной основе своей «ложь» есть сознательное искажение фактов с целью корыстного обмана окружающих. Но обман может быть в известной мере бескорыстным: веселым розыгрышем, шуткой чтобы развеселить объект обмана. Сочувствием, состраданием, «ложью во спасение». Банальная ложь возрастает до «всевозвышающего обмана». Дальше — больше. Мечта тоже является обманом, представлением о том чего нет, пока нет. Но к чему следует стремиться, чтобы мечта (ложь) стала реальностью (правдой). Самообман и обман других в мечте заключается только в степени ее достижимости, а достижимость в огромной мере зависит от приложенных усилий, которые в свою очередь возникают из увлеченности мечтой. Грань между мечтой и реальность, правдой и ложью размываются, порой стираясь вовсе.
Следующий парадокс: ложь (мечта) порой более реальна и продуктивна, чем правда (действительность), поскольку задает вектор движения, задает алгоритм действий, то есть стратегию поведения. Обладание стратегией пусть даже ошибочной дает в руки ее обладателя целый ряд преимуществ пред индивидуумом или социумом, вовсе не придерживающегося никакой стратегии. Хотя верная стратегия всегда превосходит ошибочную. Вопрос только какая стратегия и на какой временной отрезок она более эффективна. «Чья ложь правдивей, чья правда более ложна».
Человеку в большинстве случаев дано внутренне чувство отличать реальность от вымысла. Для одних увлечение мечтой занимательная игра, бравая эскапада из «мира лжи» в «мир вымысла» где господствуют мифологические законы рыцарства, чести, есть место волшебству. Для других тоже эскапада но уже на манер седативного наркотика — лекарство от страха, стресса, болезни, боли. Для третьих вполне реализуемое, реально калькулируемое и достижимое: путешествие в экзотические страны, отпуск на островах Теплых Морей, вилла с бассейном, дорогая машина, прекрасная женщина, кругленькая сумма в банке. Последних всегда большинство: они уверяют себя что это и есть цель их жизни, и такой образ жизни действительно становится их целью. Такой ложью-мечтой действительно можно обмануть и соблазнить себя, тем более что окружающие в массе своей тоже поддаются этой лжи.
Круг обмана («искажения информации») возвращается бумерангом. Нельзя обманывать других не обманываясь самому. Поддавшись рекламе и приобретя ненужную вещь, невыносимо осознавать что тебя в очередной раз провели, что ты стал объектом рекламной манипуляции. Для психологической реабилитации необходимо уверить себя, что вещь тебе если и не очень нужна, то все равно делает тебя богаче, поднимает твой престиж в глазах близких, соседей, сослуживцев. Конечно человек по своей природе склонен выбирать необходимые ему вещи, не транжирить деньги на безделицы и в большинстве случаев приобретет «нужный» товар. Но в «обществе успеха» для успешного функционирования просто необходимы «престижные вещи» и приходится немалые деньги инвестировать в престиж. Даже в «необходимых» вещах интегрально заложено до двух третей фиктивной стоимости, что становится очевидным при периодических уценках вещей по мере утраты ими «модности» — актуальности потребления. Рачительные индивиды предпочитают подождать эти полгода-год или отложить покупку до очередной праздничной распродажи. Тем самым играя в игру «обмануть продавца»: измором заставить того назвать «истинную», а не «обманную» цену. У продавца свои козыри: если обыватель покупает «старье», то «портит вывеску» самому себе. «Старье» означает бедность — крах имиджа «успех». Покупка всегда компромисс между откровенной жадностью и расчетом — «отложенной алчность».
Подобные взаимоотношения напоминают азартную игру. Поскольку все знают что все обманывают, тем не менее принимают правила этой игры, то все вывешивают вывеску на фасад «я говорю правду». Игра похожая на парадокс про критских врунов и правдивых когда на вопрос «ты врун?» вдруг следует ответ «да», и вопрошающий остается в замешательстве «кто пред ним?». По правилу игры все отвечают на этот вопрос «нет», и в быту ведут себя «правдиво» опасаясь быть разоблаченным на мелкой лжи. Если признаешься что обманул — проиграл. Подорвал престиж, уронил свой кредит. Внешне такое общество выглядит правдивым, очень щепетильно к явной лжи. Демонстрировать обман означает обнажить правду, в том числе и об устройстве общества, то есть о каждом конкретном индивиде поскольку основное психологическое течение подспудно и «возвратно».
Индивиды изощряются в изобретении способов сокрытия «двойной жизни», ее маскировки. Происходит водораздел «жизнь для общества» напоказ, и «жизнь для себя», то есть «истинная». Парадокс что обе жизни (вернее — обе стороны одной жизни) являются истинными и расщепляются прежде всего в сознании. Причем индивид признает легитимной — «законной и оправданной» скрытую сторону своей жизни не признавая такового права за другими, то есть не признавая за другими право ее демонстрации, что было бы ответом «да» на вопрос «ты врун?», явным покушением на правила игры «тотальный обман».
Не позволяя обманывать себя явно, индивиды мирятся с всеобщим обманом, выступая под маской «честные люди» являются скрытыми обманщиками. Здесь возможна бесконечная череда обменов кредитами доверия, известная как феномен «я знаю, что ты знаешь, что я знаю, что ты…». Парадокс что люди мирятся с тотальным обманом поскольку знают истину про каждого (или думают что про каждого). В основе своих движений, в глубинной мотивации своих поступков все одинаково равны раз в каждом сидит стремление обогащаться. Это самая большая святость, это «Бог» каждого. «право личной собственности священно и…».
О Боге всуе не говорят, но знают о постоянном его присутствии. Отсюда истинное знание «почему» (цели) Другого, и незнание «как» (средств достижения). Ощущение себя обнаженным перед другими и масса уловок завернуться в разнообразные «одежки», доказывая другим и себе что ты «не такой». Ложь просто необходима такому обществу, иначе оно погрязнет в бездне стыда и разрушит себя. Порой правду как куски сырого мяса бросают в лицо обывателям различные морализаторы, неожиданно обнаруживающие истинную суть общества. И общество стыдится… на время, исходит праведным гневом играя в игру «обмани».
«Мы» и «Я» — становятся разными категориями, и совесть расщепляется превращаясь в «коллективную» и «личную». Человек может ужаснуться: «неужели мы такие!» при этом не думая: «и я такой». Индивид готов нести коллективную моральную ответственность, но никак не личную. Последняя — только через суд, только за лично совершенные проступки. Он подпишется под коллективным покаянием, но никогда — под личным ибо это есть нарушение не только личных прав, но правил игры в обществе: «презумпция личной невиновности». Позволяя «невинно» обвинить себя индивид нарушает всеобщий закон справедливости. Во всяком случае так думает большинство членов общества, потому готовы глотку перегрызть отстаивая личные права, поскольку этим «борются за права других».
С другой стороны тотальное искажение действительности ведет к тотальным просчетам общества. Система взаиморасчета рушится, приобретая стохастичность, даже хаотичность. Всеобщий расчет ведет к хаосу. Периодически возникающие кризисы — не только и не столько кризисы износа основного оборудования, не столько кризисы неплатежей, накопившегося кома взаимных вексельных обязательств или «перегрева» биржи.
В деиндустриализированных странах современного «информационного общества» кризисы возникаю примерно с той же периодичностью, что и при Рикардо, и при Марксе, и при Кейнсе. Маркс выводил периодичность кризисов из перенакопления капитала, вызванного необходимостью смены устаревших средств производства. Однако уже с середины ХХ века станочный парк, как правило, окупается в первый год-полтора и служит не более пяти-семи — прогресс! Однако период наступления кризисов остался «верен» десятилетнему периоду.
Периодичность экономических кризисов есть периодичность кризисов доверия. Рынок схлопывается: ранее котируемые акции преуспевающих компаний неожиданно превращаются в туалетную бумагу финансовых пирамид, тонкая биржевая игра вдруг обнажает свою сущность детской забавы «веришь — не веришь». В низовой ячейке дело представляется отношением двух субъектов: «я верю что ты мне отдашь — я уверяю что верну». Однако каждый из субъектов входит в такие же отношения с третьим лицом. Дело в том, что в действительности и кредитор, и заемщик говорят друг другу: «я верю что… с вероятностью 99 или 90 процентов». Проценты вероятности «неудачи» означают «если…», обычно означающие «если мне отдаст третий». При таком рассмотрении проценты представляются «платой за риск» и плюсуются в сумму кредита. Разумеется, данная схема не учитывает реальная экономическая модель функционирования ссудного капитала по законам рынка: спрос и предложение на ссудный капитал, поскольку она очень близка к «психологической» модели.
Финансовый кредит представляется «кредитом доверия», проценты — «оценкой недоверия». Ведь низкий процент даже не ссуда ради процента, а «дружеский заем», предоставление собственного капитала в чужое распоряжение. Средняя процентная ставка — «нормальная корысть», жизнь за счет собственных капиталов без особого труда. Очень высокая ставка процента свидетельствует о разыгравшейся алчности, вроде бешеной ставки в казино. «Не верю, но даю».
Из столкновений «атомов» выстраиваются «молекулы» — цепочки взаимных обязательств, ведущих к взаимному учету рисков, фактическому их сложению. «Проценты риска» плюсуются рано или поздно приводя к раздуванию взаимных обязательств. Складывается удивительная ситуация: все знают, что уже не могут отдать долги, соответственно получить назад свои деньги. Остается только получать проценты, поэтому процентные ставки взлетают до небес. Наступает «период бума». Все уверяют друг друга, что дела идут как нельзя лучше, хотя все уже знают «что он знает, что я знаю, что он…». Все ждут когда распространится импульс паники, кто первый посмотрит правде в глаза и спросит: «где мои деньги?». Тогда паника начнет распространятся снежным комом. Чтобы вернуть хоть часть все начнут требовать со своих должников. Игра превратится в свою противоположность: «кто первый успеет вернуть свой капитал». Крах!
Биржа обычно «сдувается» на те две трети фиктивного капитала что присутствуют в любом товаре и услуге. «Истинное положение вещей» это реальные цены товаров, но одновременно и реальная цена доверия. Получилось что общество верившее самому себе («в себя») вдруг в одночасье утратило эту веру. Начинается мучительная посткризисная рефлексия — «застой», стагнация. Взаимное выяснение обид, подсчет убытков, тяжбы.
Схема «застой — оживление — бум — кризис» напоминает классическое построение сюжета «завязка — развитие действия — кульминация — развязка». Следовательно общество живет по законам драмы. Накопление лжи, ее завязка в клубок превращающийся в Гордиев узел, который невозможно распутать, лишь разрубить. «Развитие драматического сюжета» экономического цикла необходимо социуму для полноценной жизни, раз большую часть времени обществу необходимо смотреть на мир через «розовые очки» дабы ценой взаимных иллюзий обогащаться удовлетворяя страсть алчности. Равно необходим периодический взгляд на мир «реальности» через катарсис кризиса.
В пору «классического» развития капитализма «драматическая схема» склонялась к трагедийным развязкам. Множество «субъектов рынка» разорялось вчистую, стрелялось и выбрасывалось из окон, еще больше массами выбрасывались на улицу совершенно лишенными средств к существованию. Рабочие вновь и новь лицезрели «изнанку общества». Вскипал котел классовой ненависти, улицы перегораживались баррикадами, гремели выстрелы, лилась кровь. «Капитализм демонстрировал свой «звериный оскал». «Атомы» ранее вольно переходившие с работы на работу, перекочевывавшие с места на место вслед за большей зарплатой теперь сбивались в макромолекулы — фактически переставая быть атомами и становясь звеньями классовой цепи.
Через пару лет после кризиса те же рабочие вполне лояльно уживались с прежде ненавистным «классовым врагом». Чтобы еще через несколько лет опять быть готовым перерезать ему глотку.
10 лет — период смены поколений. Возможно, здесь одна из разгадок периодичности кризисов: новые поколения не доверяют «старикам» по вполне «естественным» причинам — надежда на реализацию собственных амбиций. «Молодые» желают ухода «старперов» с командных постов. Уже это вызывает взаимное недоверие: идеи старшего и младшего поколения воспринимаются соперниками как демагогия. Ведь всякая вывеска лишь обман, скрывающий истинные цели.
Амбиции поколений лишь внешняя сторона. Как в циклах Шлезингера, так и в циклах Клинберга, причины и последствия «конфликта поколений» гораздо глубже. Собственно и сам «конфликт поколений» может быть только запалом к более глубоким тектоническим подвижкам. С оттенком иронии можно перефразировать тезис Маркса о «смене основных средств воспроизводства» в приложении к воспроизводству самого человека. В данном случае «работника».
Еще одна немаловажная деталь искажения картины мира: всеобщая зацикленность на материальном богатстве, что акцентирует внешнюю сторону материальности, желании представить ее во все большем разнообразии оттенков и форм. Желание удовлетворяется в виде «лавин благ» обрушивающихся на человека. Разрекламированные и не приобретенные блага суть соблазны. Желание владеть всем несоразмерно возможностям, даже если возможности постоянно расширяются. В конечной точке мотив приобретательства утрачивает смысл: никакое богатство уже не в силах расширить возможности потребления. На него нет ни времени, ни сил растраченных на добычу денег или на трату ради получения удовольствия. «Работа» (добыча) конкурирует с «отдыхом» — «чистым» потреблением, а один вид удовольствия (например: секс) начинает конкурировать с другим (например: с чревоугодием). На смену реальному потреблению приходит «виртуальное»: переживание возможности потребления того или иного блага уже тешит чувство обладания собственника. Гипотетическое «обладание всем» превращается в комплекс Креза. Перед мистифицированной рекламой разнообразием товаров возникает чувство нищеты обусловленной нищетой духа. Если нет возможности реально потребить товар, можно потребить его рекламный образ вызвав иллюзию потребления, и уже неважно есть ли для этого средства или нет. В конце концов можно взять кредит. Потребление все больше становится виртуальным. Равенство потребителя перед товарной массой есть равенство перед коллективным обманом.
Не случайно столь часть смакуемый западной культурой процесс выбора товара представляет порой больший источник удовольствия, чем сама покупка и потребление. Выбирая, покупатель потенциально «владеет всем миром» не тратя при этом денег, только время затрачиваемое на виртуальное потребление. Приобретя, он имеет дело с конкретной вещью (услугой) бесконечно малой по сравнению со всей массой товаров на рынке. Купив, потребитель из «богача» превращается в «бедняка».
В итоге обман, надувательство становятся формой жизни. Иначе теряется смысл корысти. Как уже сказано выше установленным внешним «честным» правилам игры следуют реальные правила, которые не воспринимаются обществом как неприемлемые. Стоит открыться нише не перекрытой законом, как начинается «законная» вакханалия грабежа. «Халява». Всеобщий обман обращается в закон, «трезвомыслящее» общество оборачивается обществом надувательства не столько в отношении иных индивидов, сколько самих себя. Трезвый расчет превращается в поиск случая, «конъюнктуры». Общество лжецов делается самонепереносимым, периодически вынуждено испытывать катарсисы «заглядывая в глаза реальности» (что случается во время кризисов и банкротств), или искать простачков на стороне. Например в иных формациях или иных континентах.
Парадокс «поиска реальности» что ищут не реальность а новые иллюзии. Не в реалистичном взгляде на себя, но в создании системы «сдержек и противовесов», строительстве компенсирующих друг друга пирамид обманов. Т. е. «мира наоборот»: мира альтруизма (любви) или миров искусственного избавления от хаоса и всевластия случая — «мира страха» — тоталитаризма и авторитаризма. Поиски мира любви в мире всеобщего расчета идеалистичны, хотя довольно часто можно найти такие мирки как «частный случай» — индивидуальная любовь, семья, круг друзей. Нахождение же миров страха во времена «взгляда в бездну реальности» (то есть тяжелых кризисов) вполне реально.
СМИ вроде бы призванные сообщать людям правду только усиливают иллюзии. Большая часть печатной и телевизионной продукции: сериалы, построенные по законам сказки для взрослых. Как ни странно они оказываются более правдивыми, чем сама жизнь. Зритель-читатель знает что потребляет иллюзорный мир тем самым отбрасывая лицемерную «игру в правду». И в сериалах ему преподносят мир его мечты — то есть реальных желаний. Он хочет видеть мир таким.
Как при всяком равенстве страх отделяется от частного источника и обобщается в носителях. Страх начинает окружать человека всюду: как объект приложения враждебных сил, конъюнктуры, банкротств (боязнь потери части и всего достояния), т. е. обмана человека «случаем». Страх быть ограбленным или убитым грабителем, страхи стать жертвой стихии сменяются боязнью себя — страхом совершить «неверный» шаг, поставить в рулетке жизни не на тот номер. Надо все время следить за «игрой».
Конкретика ежедневного страха превращается в битву за настоящее и боязнь будущего. Человек одновременно и желает перемен и боится их. Однако боязнь будущего есть и борьба с этим будущим. Если борьба за переустройство мира разрушает во имя будущего настоящее, то борьба за настоящее превращается в желание не только сохранить имеющееся, но и потребить все «здесь и сейчас» — в видимом пределе жизни, что подталкивает к истреблению «ничейного» окружающего мира. «Реальное потребление». Иллюзорный мир разрушает не только личность, но и реальность. Самообманывающееся общество рискует остаться у разбитого корыта, когда взаимозависимость индивидуалистических атомов и самонадеянность оказывают ему плохую услугу.
Мир строится на парадоксе обмана, причем прошедшего множество бурных стадий и усложнившегося до невероятности. Общество откровенных алчных хапуг пребывает где-то в далеком пиратском прошлом, бесхитростных обманщиков — исторически где-то ближе, но так же далеко. В этом социуме все давно научены: откровенный обман не выгоден поскольку в обществе всеобщего обмана говорящий правду окажется самым главным обманщиком, будь им хоть сам Сократ. Вариантов обмана может быть бесконечное количество — правда одна. Но поскольку никто не верит никому, то не верят и правдецу, принимая его правду за очередной обман, тем обманываются наверняка не веря в правду. Неверие в ложь подразумевает поиск (разгадывание и угадывание истины), неверие в правду есть самообман. Поэтому правдивый будучи в абсолютном меньшинстве оказывается в выигрыше, подобно тому как лжец выигрывает в обществе абсолютно правдивых.
Делаясь мудрецом и пророком дающим точные предсказания, смельчаком не боящимся сказать правду, надежным партнером, теряющим от обмана других на каждой операции но извлекающим стратегическую пользу из своего образа честного человека тем привлекающего к себе множество клиентов. Завороженные успехом «правдеца», стратегии «правды» начинают следовать многие не склонные по натуре к правде но понимающие ее выгоды. Их поведение есть имитация правды, имиджевая реклама собственной правдивости, честности, неподкупности.
Так социум обмана изобрел изощренную модель: слоеный пирог совести. В нем уже невозможно узнать истину ни коем образом. Невозможно отличить правду ото лжи. Диагноз клинический, поскольку в западной судебной психиатрии «умение отличить правду ото лжи и добро от зла» является первейшим признаком вменяемости подсудимого.
В быту выгодней не обманывать по мелочам[61] поскольку это подрывает репутацию, следовательно благосостояние, личное богатство. Однако о многих вещах говорить «не приято» чтобы не выдать «коммерческих секретов» и не заставить человека врать. Кроме того известную часть своей личной жизни приходится скрывать, другую часть выставлять на показ в известной степени обманывая окружающих, особенно в части о чем говорит не принято.
Существует еще большая доля лжи, которую принято считать правдой. Общепринятый обман: политики делают вид, будто говорят правду избиратели делают вид будто верят им. Мужья и жены притворяются, что говорят друг другу все и честно про свои расходы, друзей и подруг, любовные связи на стороне или вовсе не говорят о них. Обе стороны делают вид что это так и есть, иначе большинство браков распадется под ударами правды.
А бизнес построенный на «создании имиджа» сиречь уже окончательно узаконенном обмане? Но бизнес этот обманывает кого-то Другого — далекого и безличного потребителя, но не соседа или друга с которым «все по честному». Впрочем, обманщики бумерангом подвергаются такому же обезличенному обману со стороны Других.
То есть ложь в таком обществе упакована в такие глянцевые обертки правды и проложена столь мощными «уплотнителями» умолчания, как будто вовсе отсутствует, что есть самый сложный и утонченный способ обмана. Отброшены на периферию правдолюбцы, включенные в сложную структуру взаимоотношений: на манер блюстителей нравов или докторов сообщающих истинный диагноз. Равно отодвинуты откровенные лжецы, поскольку чистая ложь примитивна и долго не живет. Лидерствуют «совмещенные» типы.
Но «плюс на минус дает минус». Манипулирующий правдой и ложью, равно молчанием и секретами — лжец изощренный, циничный. Причем лжец с совестью как орудием лжи, как необходимым для жизни кошельком. Из него он достает благородные поступки, откровенность и одаряет всех кто ему ближе. И почти не остается тем кто «дальше».
Современный человек Мегаполиса самый сложный продукт цивилизации, изделие фабрики «Город». Ему присвоен артикул «полноценная личность» (В научной литературе используется термин «автономная личность», однако он более подходит к социализму, указывая на зависимость, не окончательную замкнутость на себя privacy личности).
Все прежние исторические стадии развития личности совмещены: первобытная правдивость и фанатичное требование правды от других, равно и первобытное чувство свободы, деревенская «роль» в обществе, отражение во мнении провинции, иерархии социального, государственного и корпоративного положения. Венец исторического развития! Атом огромной макромолекулы запутанного социума.
Фактически такая личность уже и есть само общество, как в простом фрактале: сколько его не дроби все время будет воспроизводиться одна и та же структура. В отличие от «совокупной деревенской личности», где мир = личность (об этом подробнее в главе «Деревня del’arte»), здесь формула обратная: личность = мир как весь социум повторяя его многочисленные бумы, стагнации, кризисы: моральный, финансовый etc. Равно похож на личность провинциальную с той лишь разницей, что провинциал похож на каплю ртути отражающую весь мир, а житель мегаполиса на прозрачную каплю воды. Там отражение от поверхности, здесь — в линзе. Ну и упомянутое подобие свободному жителю леса, равно иерархии, будь то воинской орды или тирании.
Взамен столь сложной конструкции горожанами принята упрощенная манихейская схема. Де, в нас поровну «ангельского и дьявольского» и именно это делает нас людьми. Как видно из предыдущих тез в горожанине живет как минимум три стороны (правда, ложь, тайна — «безмолвие») и четыре разных типа личности. Причем ни одна из четырех частей не превалирует в большинстве особей, поскольку их сумма образует совокупную пятую. Чтобы свести концы с концами следует покрывать их изоляцией ложи, поскольку правда как плавиковая кислота может разъесть что угодно[62], а смешавшись разные стороны личности могут дать взрывоопасную смесь.
Социум мегаполисов будет держаться пока обман будет выгоден каждому члену общества. А в атомарном обществе он будет необходим всегда. Каждый атом оставит правду о себе «про себя», для индивидуального пользования. Наружу выйдет только «препарированная правда», удобная для стороннего потребления, то есть с приправами из лжи и обильными гарнирами умолчания. Съеденная другими эта правда «обманет» самого «повара»: «раз они верят, значит это правда, теперь послушаем что расскажут они про себя. Я, конечно, не поверю, но сделаю вид что верю. Хоть из вежливости».
Ложь будет необходима всегда, прежде всего для самообмана. Таким образом само общество может исчезнуть только от глобального самообмана. Например, уверенностью что спокойно можно прожить с одним ребенком или вовсе не имя детей. Отдельно каждая семья — да, народы состоящие из таких семей — нет. Ну и от множества иных иллюзий.
Власть
Мегаполисом трудно управлять, да и нужно ли все заорганизовывать? Если существует возможность лишь задавать векторы движения, «рулить», ведь каждая ступень иерархии это излом, сочленение, искажающее первоначальный импульс. Мощные разовые толчки ни к чему хорошему не приведут, только сломают. Необходимо постоянное давление, чтобы сдвинуть махину с места.
Чем больше столица тем больше власти концентрирует. Еще одно противоречие полиса. Ведь все ее жители, так или иначе, служат власти. Власть есть порядок. В любом случае видимость оного. Механизм более или менее отлаженный. И всякий член его — винтик или зуб шестеренки, будь то глава государства или кухарка.
Перефразируя одного классика можно сказать: «всякая власть тогда чего-нибудь стоит, когда умеет себя защитить». Основное ее занятие — самоутверждение, самоукрепление, борьба с противниками реальными и потенциальными. Превращение их в подданных и управление ими.
Посему столица более всего занята упорядочиванием самой себя, борьбой свободы и власти, причем все тенденции, направления, идеи борьбы так или иначе повторяются и повторяют жизнь всего государства.
В столице все пропитано духом власти, каждый столичный житель в провинции будь он самым последним, самым заштатным червем все равно несет в себе этот заряд, невольно распоряжается словно полномочный представитель на местах. Провинция недолюбливает столичных за этот напор, да и как можно любить людей ведущих себя подобно оккупантам. Сюда же примешивается толика вечного недовольства политикой правительства, отождествляемого с названием столичного города и его жителями.
Для деревенских столичный житель, прежде всего горожанин, возможно, горожанин в квадрате. В любом случае — чужак. А для «лесовика» существо даже более близкое, чем провинциал.
Итак, столица, как мегаполис, обнаруживает один из главных парадоксов человеческой природы: стремление к свободе приводит его в замкнутые стены города-тюрьмы. И, как ни странно, человек более всего получает ее в городе, потому что получает большее количество степеней свободы, значительно больший выбор. То есть иллюзий свободы. Свободы разума, мысли, идей. Главного в человеке. Естественно идеи не произрастают на земле или на асфальте. Место их рождения — головы людей, что движутся по разнообразным кругам и ступеням.
Лесного отшельника тянет к людям, деревенского — в город, провинциала — в столицу. Расширение общества, круга общения, следовательно, перспектив реализации в обществе, в социальной среде. Ток человеческой жизни со стремнинами и заводями, турбулентностью, вихрями, внутренней циркуляцией. Одиночка выдержавший искусы поселения вновь вернется на свою пасеку, крестьянин — к своим баранам, провинциал будет жить мечтой вернуться на родину и всех несказанно удивить.
Столичный житель приговорен карабкается и срываться с лестницы столичной карьеры, но иногда по великим нуждам власти вынужден отправится править службу на окраину считая ее лишь трамплином для триумфального возвращения. В любом случае вернется ли победителем или побежденным, он вернется уже не таким как прежде. «Искупавшись в in medias gentes[63]», даже если этого не случилось на самом деле, даже если изменившиеся взгляды лишь верхоглядство, он будет считать что прошел магический ритуал «припадения к корням».
Достигший своего предела, осуществления своей мечты обладающий достатком столичный житель сбежит из шумного и затхлого центра в пригород, попробует вернуться если не в лоно дикой природы, то во чрево Провинции. На сию патриархальную почву попадет уже обработанный продукт — индивидуалист, поскольку все устремления: служба его, бизнес, «призвание» останутся в Центре. Идиллия прежней провинции не возвратиться, дикая природа не возникнет вновь. Горожанин осядет в собственной даче-коттедже в пограничной полосе загородного столичного поселения.
Скажут: это циркуляция жизни, крови государства через ее сердце, нормальное функционирование государственного организма, все элементы которого находятся во взаимной зависимости, необходимости друг другу, взаимодополняющие, борющиеся и сотрудничающие меж собой. Только в таком единстве создается самодостаточное сообщество. Насколько оно долговечно, гармонично не современникам судить, но лишь потомкам. «Мы созидаем прогресс а в джунглях до сих пор живут племена не знающие железа, порой и огня, и уж точно — всего остального человечества». По крайней мере, жили лет пятнадцать тому назад, пока не настало время тотальной мировой цивилизации, где почти все столицы обречены участи провинциальных центров, а о реальной столице Мира речи пока нет. Во всяком случае никто за таковую не хочет признавать выдвигаемые кандидатуры.
Опасаюсь, что слишком увлекся описанием сего мнимо-сложного, весьма занимательного механизма-организма забыв о приводящих его в движение силах. Может показаться, будто существует столица-мегаполис сама по себе, не затрагивая ничего, что сила его движения происходит из сложившихся совокупностей разнообразных клеток, их стремлений, желаний, общественных законов, личных амбиций, необходимости жить, жрать и творить, плодиться и размножаться, общаться и т. д.
Ничего подобного! Цивилизация существует благодаря некому первоначальному заряду, вытолкнувшему человека из мира Природы в Город, заставившего бежать этого адского рая на земле в райский ад Города, скрываться в пещерах и жилищах, возделывать поля и приручать животных. Бегство — не благо прогресса, но нечто иного. Ведь слово «прогресс» изначально окрашено в розовые тона и надо с этим считаться. Никакого радужного прогресса не было, как не было изначальной свободы выбора, как не было достаточной экологической ниши для свободы выбора. Не было разуму места в Природе. Он ее антагонист.
Natura non nisi parendo vincitur[64]. Всякий мечтающий о мире с внешней природой угнетает природу внутреннюю. Разум дал нам непосильную ношу осознания самих себя, знания о своей кончине, усугубив жесткий природный инстинкт страха смерти. Занес в души людей страх не животной, но несколько иной природы, в той мере насколько уместно говорить о животном-человеке. Породил в нем сознательное желание сохранения жизни, создания новой природы исключительно для себя, построения темницы, склепа, саркофага. Нет слов на этом поприще человек превзошел саму Природу заставив жить себя очень долго.
Парадоксальное бегство! Человек бежит из рая, разрушая и уничтожая этот рай, и оставляя после себя пустыню. Solitudinem facunt, pacem appellant[65]. «Пустыня» главное творение человека, живущего меж диким, кишащим зверями лесом и безжизненной пустыней. «Пустыня» — мертвое и мутное зеркало безжизненных вод, над которыми парит «чистый дух».
Утверждение можно назвать красивой фигурой речи, риторическим оборотом, если бы реальность не стояла за ней. Оставим в стороне давние, потому малодейственные причитания о том, что производство все большего количества предметов потребления уничтожает окружающую среду, что само по себе верно, однако затрагивает человека лишь косвенно. Хотя налицо все та же «Пустыня» позади. Верней обратиться к человеческому эгоизму, а не к альтруистической заботе о «братьях наших меньших».
Второе десятилетие демографы бьют тревогу. «Депопуляция! Смертность превышает рождаемость! Коэффициент фертальности ниже 2!» Чем выше уровень цивилизации тем разрыв больше, тенденция к отрицательному приросту все сильнее. При росте продолжительности жизни увеличивающей долю населения нерепродуктивного возраста (стариков). «Цивилизованная» семья не может позволить себе более двух детей, но правилом становится только один ребенок. Для роста популяции надо минимум трое. За жалобами на дороговизну содержания детей забывается, что уровень жизни даже за последние полвека поднялся в разы, что скученность населения есть тысячелетняя данность Города. Во все века люди плодились и размножались. И вдруг, когда наконец «люди зажили по-человечески» им отказало утробное чувство размножения. Разве содержать пять-шесть детей в бедных странах дешевле?
Глубоким теоретическим просчетом идеологов «общества потребления» оказалось непринятие во внимание банального философского тезиса: «потребитель потребляет, в первую очередь не товары и услуги — но жизнь». Следовательно жизнь в обществе потребления начинает пожирать себя. Что философия ближе всего к реальной жизни показывает демографическая ситуация, которую можно было просчитать загодя. Возрастание товаров и услуг может исчисляться валово, может и на душу потребления. Соответственно, увеличение неработающих членов семьи (детей) снижает «душевое потребление». Даже если установить компенсационные выплаты на детей чтобы внутрисемейный уровень потребления не снижался, мера все равно не решит проблемы. Учитывая что дети тоже являются «фактором потребления» собственными родителями поскольку доставляют им радость — положительные эмоции, будто детство сродни услугам шоу-бизнеса.
Кроме доступного ассортимента потребления товаров-улуг существует еще и фактор времени затрачиваемый на потребление. Дети же отбирают у родителей огромную массу времени. Большинство семей общества потребления нашло «разумный компромисс» заводя только одного ребенка, тем самым оставляя больше времени на личное наслаждение товарами, недвижимостью, услугами, путешествиями, отдыхом и развлечениями. «Общество потребления» пожирает себя, свое живое начало и свое продолжение в собственных потомках обрушиваясь в демографическую бездну.
Сосредоточие пороков — Город всеми своими девиациями делает секс самостоятельным развлечением а не просто приятной прелюдией деторождения. По не волне доказанным утверждениям антропологов так было и в первобытном стаде, когда акт соития и беременность не складывались в умах людей в причинно-следственную связь. Посмотрев на стаю павианов или шимпанзе в это не очень верится.
Ныне в стадии «высококультурной дикости» секс ради удовольствия уже гарантирован от зачатия всей мощью гигиены, санитарии и медицины. К тому же сексменьшинства не принуждаются больше строгим обществом к деторождению, но выделяются в отдельный непродуктивный слой который может разрастись и «сожрать» весь небольшой естественный прирост.
Мегаполисы превращаются в «черные дыры» всасывающие в себя народонаселение Планеты, уничтожающие тысячелетиями создававшийся генофонд. Мегаполис — наглядное опровержение Мальтуса ставившего на голод, войны, эпидемии. Убийственность мегаполисов для Рода Человеческого оказалась страшней Большой Чумы и мировых воин. Мегаполис наглядное опровержение неомальтузианцев упиравших на стерилизацию и контрацепцию. Даже вызывавшие футуристический ужас у западных политологов темпы рождаемости стран «третьего мира» начали стремительно падать. Всего два-три десятка лет назад в «Азии, Африке и Латинской Америке» нормой было 10–12 детей на семью, сегодня 5–6 а еще через лет через десять детей в семьях беднейших стран окажется не более трех. Человечество встало у порога тотальной «депопуляции». Далее — Пустыня. Solitudinem facunt, pacem appellant.
Во что превратятся через полвека огромные города, если население сократится вдвое? Кто-то возрадуется: наконец-то разрешится вечная проблема перенаселенности. Но на поддержание сильно изношенной городской инфраструктуры, на которую и сейчас расходуется уйма средств, начнет уходить так много ресурсов что ни на что иное не хватит. Город замкнется на себя, станет работать только на самосохранение. Бесполезно! Рано или поздно начнется коллапс, поскольку размер города — пропорция к его населению с поправкой на коэффициент уровня цивилизации.
Судороги. Сначала заброшенные районы, потом целые покинутые города. Может, именно такую картину будущего увидели майя в хрустальном черепе для медитаций. И покинули свои города загодя, бросив все в том числе обсерватории, капища, мастерские, пирамиды и храмы. Закопав и магический череп, чтобы потомки не ведали будущей судьбы.
Возможно в этом свойстве «естественная», «природная» архетипическая сущность Мегаполиса. Что разрослось само собой до невероятных размеров агломираций и конурбаций, так же само собой замедляет и направляет вспять вектор размножения. Естественный противовес демографическому взрыву. «Розовый Освенцим».
«Естественный предел». Еще век назад только один процент населения планеты жил в Городе, сегодня — две трети (по другим подсчетам — половина). Рукотворный рай становится Чистилищем. Место где все создано для человека, для его удобства и комфорта, уничтожает человека как вид. Лишает смысла жизни и надежды. Даже уровень самоубийств зависит от уровня жизни: чем лучше жизнь, тем меньше надежды. Бегство от Природы в Город закончилось смертью. Naturam expellas furca, tamen usgue recurret[66].
«Культурная столица»
Феномен культурных столиц следует осветить особо. Их «империи» чаще всего не расчерчены границами, их владения — совершенно разные культурные провинции, разные области все той же культуры. Хотя в основе любой современной культурной столицы лежит «Иерусалим» — Град Небесный., Хотя бы на том простом основании, что современная цивилизация принадлежит «библейской» культуре: христианству, исламу, иудаизму. Все остальное: национальное, историческое, автохтонное — к сожалению лишь декор. «Над небом голубым есть город золотой…». Абсолютная духовная власть, сосредоточие духовности оплодотворяющей весь Мир. Но каждая из вариаций трактовала эту власть по-своему.
Всякая культура стоит на веках традиции, на классическом, неизменном основании. Всякое творчество, по сути своей, создает новое, отрицая старое в той или иной форме этого отрицания. Потому внешне очень похожие «Париж» и «Венеция» — антиподы. «Париж» должен постоянно изменяться, меняемый изнутри молодой порослью, «богемой». Трансформироваться согласно их замыслам, воплощенным в произведения.
«Венеция»
За налетом легкой лени, расслабленности, необязательности, вечного меланхоличеного отдохновения, за растянутой на целый день сиесты скрыты жесткие формулы организованные Городом — бесконечным музеем. Городом согласно Vademecum[67] наполненному множеством чичероне, сонмом праздных трудяг мануфактурным способом редуцирующих вековые традиции и символы: гондолы, коней святого Марка, муранское стекло, тяжелые зеркала под старину, маски баута, маскарадные костюмы «домино»… Город, сумевший канонизировать, превратить в подобие церковное шествия стихию карнавала. Сумевший трансформировать в ненавязчивый канон модернизм и авангард Биеннале[68], новации киноискусства, придав им утонченность за которой таится коварство сладкой смерти. «Смерти в Венеции».
«Венеция» обязана хранить культуру потому оставаться неизменной. Реальный город Венеция давно приспособился к такому состоянию, изменяя приходящих в нее, она продуцирует традиционные формы вовсе не смущаясь что большая часть новых туристов уже японцы и русские. С равным успехом Венеция приспособится и к инопланетянам если у тех отыщется свободно конвертируемая валюта. Венеция абсолютно замкнутая на себя, абсолютно закрытая культурная система и столь же абсолютно доступная, столь же открытая на обозрение всему миру.
Путь традиции — быть принятым, «приобщенным» в клан хранителей вечного мастерства. От ученика к подмастерью старательно впитывать, постигать древние секреты, осваивать становясь подобием древних мастеров. Все возможное на пути «венецианского мастера» — достигнуть к старости уровня великих, перенять в точности их стиль, манеру, виртуозность, чтобы получить титул magister bonarum artium[69]. И передать традицию дальше. Произведение искусства становится не целью и самоцелью, а средством продления традиции, дубликатами Великого, реперными точками показывающими насколько жива традиция.
Цех есть «мафия», поскольку мафия тоже цех — цех преступников, пришедший из средневековья. Всякая цеховая организация уже в своем определении хранит замкнутость, избранный круг, жесткую иерархию и агрессию в отстаивании своих вечных устоев. Цех — реликт времен когда художник еще не делал Искусство но был мастером, представителем цеха исполняющим заказы на роспись, портреты, скульптуру. Одна из древнейших частных монополий. В данном случае монополия на искусство, на культуру, но главное — на культурную традицию, историческую память. Nam tentum scimus, quantum memoria tenemus[70].
Только познавший все, постигший секреты может быть признан в кругу мастеров. Nam tentum possumus, quantum scimus[71]. Только признанный в этом круге имеет право на заработок. Только возведенный на Олимп может претендовать на самые жирные куски крупных заказов. Мастер приводит с собой целую свиту подмастерьев, учеников, чернорабочих. Мастер вычерчивает замысел и лишь в конце проходится «рукой мастера». Размашистая подпись, «продано!» и на вырученные деньги можно строить дворец. Ты академик, «ты бессмертный», ты мастер школы, и к тебе на поклон идут сотни начинающих талантов, что рукой мастера будут отшлифованы словно бриллианты.
Всякий шаг ученика есть открытие для него новой эпохи, очередная ступень посвящения как на масонской лестнице. Если «созерцать историческую перспективу» вольные каменщики переняли от реальных средневековых строителей соборов этот средневековый ритуал назвавшись хранителями «истинного знания», «потаенной культуры», все той же всемирной библиотеки, выкинув из него собственно мастерство, искусство. Ритуал сильнее религии, обряд сильнее божества. Столетиями возводимая пирамида, «храм искусств» увенчан короной — Академией, синклитом избранных стократ руганного за «застывшие формы», за пресловутые «академизм» и «классицизм». Академики вовсе не признают критики, терпя сравнение себя только с давно умершими титанами былых времен, которые ведали какие-то особые секреты мастерства, секреты творчества ныне утраченные. «Мы — современные академики — ниже их только потому, что древние секреты ignoramus et semper ignorabimus[72]».
| | | | Вернуться к записи на стену |
{"id":"56280","o":30} |
