| | | Написал
«Ханты» Заблуждения на свежем воздухе
Говоря о первобытности стоило бы начать с гармонии первобытного человека и окружающей среды. С идиллии… Но идиллии этой в Природе не существует! Она присутствует только в представлениях горожанина. Житель мегаполиса мыслит в основном мифами о первобытном, из которых два важнейших: «назад к Природе» и «варвар». Причем «варвар» не обязательно уничижительный термин но всегда стоящий ниже. Первобытный человек — «дитя в колыбели человечества». Горожанин представляет из себя продукт очень сложной социальной эволюции. Только городские дети почему-то не очень-то выживают будучи брошенные в лесу. Разве что в детских книжках про Маугли и Тарзана.
Есть множество расхожих клише гуманистов отсылающих «к Природе», произносимых со вздохом. Вроде следующей сентенции которую надо тянуть, воздав очи горе словно созерцая стаи перелетных птиц: «Это человек придумал границы, в природе нет никаких границ». Устойчивое заблуждение, подобно всякому заблуждению таящее опасность. Опасность для городского невежды вырвавшегося порезвиться на природу.
Дикая Природа вся исчерчена очевидными и невидимыми границами. Высокие горы, реки, берега морей, болота, пустыни, холодные и теплые климатические зоны, высотные пояса и так далее. Всякий раз надо иметь средство или умение чтобы перейти границу: лодку или умение плавать чтобы переплыть реку, сноровку альпиниста чтобы перевалить через хребет, выносливость бедуина чтобы пересечь пустыню, «индейскую» или «пигмейскую стопу» для простого пребывания в сельве.
Животные очерчивают свой ареал, стада — пастбища, птицы — гнездовья. Попробуйте подобраться к птичьему базару и вы позавидуете героям хичкоковских «Птиц». Хищники «демаркируют границы» своей территории отметками когтей, запахом, струями мочи. Стоит вторгнуться чужаку как случается пограничный конфликт, порой кровавый ведущий к смертоубийству. Чужак даже своего вида покушается на жизнь хозяина места уже тем, что должен охотится, следовательно отнимать пищу у хозяина или стаи хозяев, потому подлежит изгнанию в лучшем случае. Шимпанзе как природная пародия на род людской ведут хорошо спланированные внутривидовые территориальные войны временами раздирая чужака-шимпанзе на части, или коллективно забрасывая камнями и палками приблизившегося леопарда.
Границы служат не столько внутривидовой конкуренции, сколь внутривидовому сотрудничеству. Наличие границы означает что на данной территории ресурса хватит лишь на одного обитателя, одну семью, стаю, прайд. Пришельцу нечего здесь делать, напрасно расходовать силы на поиск добычи, на борьбу за территорию — экономичней приискать иную незанятую лакуну. Лишь занятие всех мест обитания представителями данного вида заставляет их вступать в соперничество за ареал. В разметке своей территории животные достигают известной изощренности: помимо стойкого запаха границы стаи, животные часто выделяют острый, но быстро улетучивающийся секрет сообщающий другим членам стаи что один из его членов уже проверил это место на предмет наличия пищи и другим следует поискать в иных местах.
Одна и та же территория одновременно является владением сотен и тысяч разнообразных насекомых, птиц, пресмыкающихся, травоядных, хищников. Всякое вторжение вызывает пристальное внимание к нарушителю границ. Где-то заверещит сорока, вспорхнет стайка пичуг, встрепенуться зайцы, издалека вас начнут «провожать» невидимые вам хищные звери. Дикая природа будет следить тысячами ушей и глаз за беспечным туристом мурлыкающим себе под нос песенки о манящей романтике далей.
Всякое животное обладает чувством дистанции обычно соответствующее расстоянию прямой угрозы, при нарушении которой зверь затаивается или бросается наутек или атакует. Атаковать может кто угодно если приближаешься к гнезду, к потомству, потревожишь брачные игры или даешь почувствовать в тебе лакомый кусок. И в этот мир вторгается человек переступая десятки границ.
Еще одна давняя банальность: как мог выжить человек, не имея крепких когтей, клыков, меховой шкуры, силы медведя, быстрых ног оленя, лосиных рогов? В зависимости от умонастроений эпохи всякий раз отвечали по-разному но в едином ключе: «благодаря Разуму, благодаря промыслу Божьему, благодаря изготовлению замены шкурам и клыкам в виде одежды и оружия». Мало кому приходило в голову что нужна решимость одиночки сделать шаг Наружу, чувство авантюризма, отвага наконец. И еще нечто, что вытолкнуло бы человека из стаи подобной стае шимпанзе в Дикою Природу ad bestias[145]. Человеку свойственно бояться больше всего себе подобного. Правильно делает поскольку страшнее человека зверя нет. Природа еще не придумала.
«Из семьи» человек ушел тогда, когда в стаде его ждала неминуемая смерть, а в Природе оставалась пусть небольшая надежда выжить. Изгнанника не обязательно должны были убить, просто окружить стеной отчуждения, перестать делиться едой. Человек вышел на Природу… пожрать, встав на узкую тропу индивидуализма, приведшую его на широкий тракт цивилизации в лабиринт города.
Человек животное общественное (вот банальность так банальность!!!). Изначально — стадное животное. Племена, обнаруженные в глубине джунглей Новой Гвинеи лишенные общения с соседями сотни лет, пребывают в социальном состоянии которое можно назвать скорей стаей, чем племенем. Чтобы выйти на Природу в одиночку человеку надо сделать очень большой шаг.
Еще одно заблуждение. Де, у человека нехитрый выбор общения с Природой: или приспособиться к среде или приспособить ее под себя. Выбор гораздо шире. Человек может сняться с одного места и приискать себе климат, флору и фауну более подходящие. Может искать все всю жизнь, жизнь нескольких поколений, пока не обнаружит что превратился в кочевника. Есть еще варианты весьма редкие, когда природа вживается в человека а он в нее. Как айны. Natura non nisi parendo vincitur[146]. Человечество изобрело десятки, если ни сотни подходов общения с природой, успешных и не очень с точки зрения стратегии выживания. Вживания в конкретные условия, «врастания в почву».
«На конкретной почве растут только определенные злаки (читай: растения)». Что тоже не совсем так. Иначе картошка, паприка и кукуруза не прижились бы в Европе, соя — в Америке. Растения очень быстро становятся почвой, как становится почвой все живущее на ней. Все живущее, все взрастающее на земле приспосабливается к ней. Иного выхода нет. Но и все живое, пока не издохло пытается взять от окружения все возможное, оно же необходимое. Поскольку живое. Человек коренным образом ничем не отличается от среды. Биоценоз.
«Почва» на взгляд тех же «почвенников» — ареал обитания, «жизненное пространство». «Климат, рельеф, границы. Автохтонность, аборигенность». Но когда начинается «самость»? Где есть место на Земле где нет заимствований? Перелетные птицы приносят на лапах своих икринки из водоемов за тысячи миль, а в желудках — экзотические семена, с пометом падающие где придется. Ветры из далеких пустынь переносят через Атлантику не только песчаную пыль создавая прекрасные пляжи на Багамах, но и множество разнообразной пыльцы, не говоря о бактериях. По водам мирового океана дрейфуют кокосовые и сейшельские орехи и нет практически ни одного островка в Теплых Морях кроме нескольких абсолютно безжизненных скал, где не тянулись бы к солнцу стройные пальмы. Если столь удивительные примеры перемещений демонстрируют растения, что говорить о более сложных организмах, таких как человек.
На каком уровне происходит адаптация? Когда и как пришлый человек полностью становится частью окружающей его местности. Статическая картина все прекрасно описывает, но ничего не объясняет. Уровень генетики? Культуры? Языка? Картины мира? Сколько надо времени на приспособление?
Чтобы полностью адаптироваться к конкретной климатической среде людям необходимо всего четыре поколения. Это в крайнем случае столетие. Вот только из десяти тысяч поселенных в тундре негров в первом поколении выживет не более десятка. И только их праправнуки перестанут мерзнуть. Похожая трансформация произойдет с чукчами в джунглях, но лучше избегать таких экспериментов с великим переселением народов в сталинском стиле.
Как показала история при переселении в тундру и джунгли лучше всего выживает люди белой расы. Принимая этот многократно подтвержденный факт следует отбросить всякие расовые и национальные предрассудки состоящие не только и не столько в утверждении врожденного превосходства человека одной расы над другой, сколько в действии обратном.
Высшим проявлением расизма есть признание всех рас совершенно одинаковыми во всем. Это же противоречит очевидному! Иезуитский выверт — сознательное не упоминание о расовом делении называют «политкорректностью» словно пол, раса, нация есть политическая партия, порок, словно надо стесняться своих отличительных признаков. Политкорректность более всего унижает расы, обесценивает плоды их тысячелетнего развития. Каждая раса, каждый народ приспособлены к своим природным и климатическим условиям, к инородному и социальному окружению, которое тоже можно считать формой «природных условий» — тоже живая среда. В этом их сильная сторона, здесь с ними мало кто может соперничать. Аборигены славны качествами, выдвинутыми вперед в процессе эволюции их расы или народа на данном месте за истекший исторический срок «выше» всех остальных. Разумеется, к другим условиям они приспособлены хуже, а то и вовсе негодны если брать полярные случаи. То есть «ниже».
Белый человек вырос в «средних условиях»: или условиях средних широт и «среднего» климата — от умеренного морского до умеренно континентального. Имеет больший чем иные расы потенциал приспособления. Слишком суровые условия (пустыня, тундра, джунгли, высокогорье) проводили слишком жесткую селекцию, создавая узконаправленные подвиды.
Универсальная приспособляемость предопределила белую экспансию и колонизацию континентов. Через 3–4 поколения после высадки первых поселенцев появлялись креолы, хорошо адаптированные к местным условиям. Еще более действенным методом оказалась метисация позволившая потомкам переселенцев успешно выжить в новых условиях. Третьим подспорьем стала цивилизация (уже безотносительно к цвету кожи), давшая возможность воспроизводить и продуцировать первоначальную среду существования, принеся с собой прохладу в тропики, укрытие от ветра в горах и степи, тепло на крайний Север. Цивилизация выказывала не только комфортные но и агрессивные свои грани давая в руки колонизаторов преимущества в оружии, транспорте, производстве всего необходимого не только на первоначальном этапе в борьбе с аборигенами, но в дальнейшем обуздании новой окружающей среды. Колонизатор всегда хищник в большинстве случаев ведет себя подобающим образом.
Но в итоге всей многотрудной истории колонизации белым удалось освоить только области, климатически более всего походящие на Европу: умеренные и субтропические широты. Чем ближе к тропикам, тем меньше в них обитает «чистых» европеоидов, зато возрастает процент метисов и мулатов. Не случайно самой «белая» страна Латинской Америки — Аргентина имеет наиболее холодный климат на континенте. По преимуществу европейцами заселены Австралия, Новая Зеландия, США, Канада. В Южной Африке иногда идет снег. Можно говорить об образовании «европеоидных поясов» в умеренных и субтропических широтах обеих полушарий.
Белому человеку для нормального существования в районе экватора надо жить на маленьком продуваемом острове. В ином случае придется следовать образу жизни негров или постоянно пользоваться кондиционером. Но на улице кондиционер не поставишь. Сами природные условия выдавили «универсальных» европейцев в более благоприятные районы обитания.
Всякие чрезмерные усилия в экваториальной жаре и духоте выводят европейца из строя на долгое время. О какой-нибудь продолжительной эффективности его действий говорить не имеет смысла. Пока колониальный грабеж приносил большие прибыли, издержками на существование в тяжелом климате можно было пренебречь. В современной стадии при нахождении более эффективные способы вывоза ресурсов из бывших колоний произошел массовый исход белых или их отчаянная метисация.
В среде расистов циркулирует устойчивый миф о лености негров. Как и правда о их невероятной физической силе и «взрывных» способностях. Ничего удивительного — среда формировала не только облик, черную кожу и курчавые волосы, но и способ работы: несколько часов утром и несколько вечером. Ночью темно и опасно, днем слишком жарко — перетруждаться на жаре смертельно опасно и для негра. Выложиться на работе он обязан за несколько часов. Европейские колонизаторы в жарких странах с удовольствием переняли у испанцев с португальцами обычай сиесты, отказав в этом праве «ленивым» темнокожим.
Неолитический кризис коммунизма
Приспособляемость определяет промежуток поясности? Суровость среды более заставляет человека приспосабливаться к ней, чем переиначивать. Попробуй голыми руками переиначить тундру или пустыню. Именно на столь суровых просторах человек живет в «гармонии» с Природой, поскольку среда гнет человека, формирует, подгоняет под себя, возводит на вершины пищевых пирамид, заполняя им различные экологические ниши. Человек в свою очередь только приспосабливает для своего выживания отдельные элементы: собаку, оленя, лошадь, верблюда. Природа (окружающая среда) там диктатор, авторитарный правитель. Шаг вправо, шаг влево и не выживешь. Поневоле приходится подчиняться.
Стоит природным вожжам ослабнуть, как человек приобретает некоторую свободу действий, и тут же пускается во все тяжкие. В местах с климатом благодатным человек существенно изменил природную среду вокруг себя. Вполне естественно человеку было поселиться в «раю», или говоря научно «в золотом поясе цивилизации» где средняя температура 20–22 градусов по Цельсию. Не холодно и не слишком жарко. Растительность обильная, земля плодоносная, потому немало травоядных, но не так много как в степях. Как же быстро человек изменил этот рай — превратил в поля, города, свалки, парки или вовсе оставил после себя пустыню!
Судя по результатам деятельности даже в доисторические времена, человек находится в жутком противоречии с Природой. У него своя программа. Вопрос: какая? Парадокс, но ничего существующего вне самой Природы, вне Земной Жизни найти невозможно[147]. Природа-Жизнь сама породила человека, как элемент активного самоизменения.
Человек появился на Земле катастрофически вовремя ибо для всякой катастрофы потребен потенциал. Сложно представить лесной пожар в молодом зеленеющем березняке после дождя, но в старом дремучем лесу полном сухостоя жарким и засушливым летом пожар неизбежен. Сила катастрофы определяется количеством свободного «горючего материала», разницей потенциалов, меж которыми проскакивает разряд молнии. Теория «случайности» катастроф, например, таких как, падение на Землю крупных метеоритов, выводит их зависимость только от вероятности, «случайности выпадения шарика в космической рулетке». Но вероятность определяет событие в течении некоторого времени. По истечении этого срока вероятность становится равной единице. Потому и у «случайных» катастроф накапливается потенциал — истекающее время как возрастающая вероятность.
Во времена зарождения первых «протолюдей», тогда еще только слезших с деревьев гоменид, Земля представляла собой царство травоядных млекопитающих. Время их «триумфа». Повсюду бродили стада гигантских травоядных: мамонтов, бизонов, носорогов, гигантских лосей и оленей. Появились столь же огромные хищники вроде саблезубых тигров и пещерных медведей, но подорвать численность огромных стада они не могли. Нанести урон стаду мамонтов даже стае саблезубых тигров явно не под силу.
Обилие гигантских травоядных, очевидно, сильно подрывало флору Земли, превращало леса и джунгли в степи и пустыни. На определенных этапах популяция регулируется соотношением кормовой базы и численности популяции, с другой стороны — хищниками. Но только до определенного предела, за которым начинается деградация среды. Тогда совершается качественный скачек, появляются новые классы живых организмов, посредством катастрофы выравнивающего баланс.
«Новым видом» в данном случае оказался человек — людская стая хищников применивших метод коллективной охоты на гигантских млекопитающих не имевших механизмов защиты от нового типа угроз. Вряд ли охота на мамонта была простым и безопасным делом для людей, но люди научились делать это лучше тигров, волков и медведей. Разумней. Мозг их стал в два раза больше чем у первых гоменид — 1000 кубических сантиметров. 1 литр.
Рудименты состояния времен палеолита почти дожили до недавнего времени. Еще в середине ХIХ века по равнинам прерий бродили миллионные стада бизонов, за которыми следовали стаи волков, медведи, пумы и… индейцы. Так продолжалось тысячи лет до прихода европейцев с нарезным оружием. Буквально за десять лет исчезли бизоны, вмести с ними прерия, вместе с ней индейцы. Словно по мановению палочки злого волшебника просторы Среднего Запада превратились в пшеничные поля.
Мир африканских саванн продержался еще век во многом напоминая «эпоху мастодонтов», только безволосых — слонов, носорогов. Обилие травоядных приводило к дифференциации: жирафы «вытянули шеи» чтобы поедать листву зарослей и деревьев, бегемоты заняли пищевую нишу водной растительности. Саванна — место острой межвидовой борьбы прежде всего между травоядными. Самые крупные хищники львы довольствовались копытными, очень редко нападая на слонов, носорогов, бегемотов. Остальные хищники тоже специализировались на более мелкой дичи, лишь иногда нападая на детенышей гигантов. Немногие туземные племена довольствовались охотой (занятием опасным), большинство давно освоило технологии цивилизации — менее рискованные но примитивные скотоводство и земледелие, что позволило сохраниться африканскому уголку дикого мира до новейшей исторической эпохи. Лишь интенсификация агрикультуры усилила антропогенный прессинг на африканские саванны и джунгли, но теперь основной целью сделались не мясо и шкуры диких травоядных, а сам ареал их обитания. Главной ценностью стала земля.
Плодородные почвы саван и степей сосредотачивают быстро воспроизводимую растительную массу трав на уровне земли, делая ее легкодоступной для дикого скота. В джунглях растительная масса немалой частью находится в несъедобной древесине, а лиственный покров распределен на труднодоступной многометровой высоте. Травяной покров в джунглях почти отсутствует, его заменяет толстый слой опавшей листвы. Не случайно в джунглях очень мало травоядных, там, порой отсутствуют даже гнилостные бактерии разлагающие мясо, поскольку вся белковая пища мгновенно «утилизируется» другими животными и насекомыми.
Биоценоз прерий и саванн в «нетронутом» виде предохраняет их от деградации в пустыни, он же препятствует распространению лесов: побеги деревьев поедаются травоядными, семена — грызунами. Саванна в виде своих крупных обитателей постоянно наступает на границу леса, уничтожая зоны кустарников.
Однако вторжение человека, на этот раз цивилизованного, вновь повторило историю «неолитического кризиса».
В эпоху мезолита заполучение в прямом смысле гор мяса создало идеальные условия для роста человеческой популяции. Не ограниченный в пищевых ресурсах, агрессивный и вооруженный примитивным оружием, да еще огнем, сбитый в стаю человек представлял значительно менее выгодную добычу для хищников чем копытные. То есть хищники нападали, но не так часто. Именно присутствие сильных хищников не давало человеческой стае распасться на отдельные семьи, не могло сделать массовым явлением одиночную охоту.
Человек тысячелетиями размножался и заселял Планету. Относительное «природное равновесие» тянулось тысячелетиями, можно было бы говорить о «достигнутой гармонии», что большая часть истории Homo sapiens (десятки тысячелетий) прошли в эпоху «благоденствия», в состоянии «первобытного коммунизма»: социальная общность, внутривидовая сплоченность и солидарность, неограниченная база потребления тогда означавшую отсутствие ограничений в питании. «От каждого по способностям, каждому по потребностям». Общество атеистов, поскольку бога еще не придумали не имея в нем потребности. Коммунизм в первобытном виде вовсе не «светлое будущее», а «темное прошлое» человечества, его самый продолжительный исторический период. «Почти вечность» с точки зрения одной человеческой жизни.
Появление первых предков человека антропологи относят к 20–15 млн. лет назад. Скачек приведший к появлению современного человека датируется 40–30 тысячами лет. Возраст останков последних ископаемых мамонтов определен в 8 тысяч лет, а появление первых цивилизаций датируется 6–5 тысячами лет тому назад. Десятки миллионов лет у гоменид ушли на «превращение в человека», десятки тысяч — на пребывание в «первобытном коммунизме». На собственно «историческую» часть развития понадобилось немногим более 10 % времени существования окончательно сформировавшегося вида.
Крупный изъян классической коммунистической теории — закладывая в базис своего существования неограниченное потребление («потребление по потребностям») не заложен бесконечный природный ресурс. Иначе откуда возьмется бесконечное количество предметов потребления? Карл Маркс строил модель коммунистического общества исходя из уровня существовавших на вторую половину ХIХ «производительных сил» и среднем уровне тогдашнего потребления.
Хотя природные ресурсы в те времена представлялись практически неограниченными, затраты на их добычу и транспортировку составляли большую часть стоимости самого ресурса. Поэтому Маркс в целом пренебрегал ценой ресурса всецело сосредоточившись на «трудовой теории стоимости», появлению прибавочной стоимости и ее грядущем «справедливом перераспределении».
Однако теоретически коммунизм возможен только при наличии нескончаемых и легкодоступных жизненно важных ресурсов. Т. е. невозможен практически, поскольку таковые ресурсы быстро истощится. Дефицит потребления ведет к обострению внутривидовой конкуренции (в данном случае классовых и геополитических противоречий), что порождает неравенство различных уровней, соответственно — перераспределение. В большинстве сообществ различных видов животных можно наблюдать иерархию подобного распределения.
С трансформацией классического капитализма эта скрытая максима становилась все более актуальной. Фокус внимания с предметов потребления начал перемещаться на средства производства, далее на питающие их сырьевые источники. Недаром Ленин делал акцент на электрификации, стремясь заполучить «бесплатные» энергетические гидроресурсы, хватался за различные авантюрные проекты, типа выжигания пластов угля под землей для получения горящего шахтного газа. Реальный социализм строился на огромных нефтяных богатствах эффективность использования которых была чуть выше уровня каменного века. В «эпоху НТР» понимание необходимости открытия бесконечных ресурсов признали парадигмой. Так главный герой фильма М. Ромма «Девять дней одного года» физик Гусев заявляет: неограниченный источник энергии «это… в конце концов коммунизм». Но управляемой термоядерной реакции не получено до сих пор, как нет и построенного коммунистического общества.
Неограниченно потребляя мясо гигантских травоядных человечество восходило к доминированию по экспоненте, проживало свои «лучшие годы» (точнее — тысячелетия) пока не столкнулось с неолитическим кризисом. Количество людей-хищников превысило возможности кормовой базы. Не обязательно истреблять всех, достаточно подорвать численность популяции гигантов, как остальные неблагоприятные факторы стремительно развили процессы деградации биоценоза. Не истребленные человеком мамонты вымерли. Вслед за ними прекратили свое существование прочие огромные «мешки мяса».
Далее ситуация «схлопнулась» для самого тогдашнего человечества привыкшего почивать на готовом, потому потерявшего от голода 9/10 своей численности. Вероятно, основная часть сохранившейся популяции обитала на границе леса и лесостепи, где имелись дополнительные альтернативные источники пропитания.
Ценой столь гигантских жертв, в том числе среди людей «глобальное природное равновесие» оказалось восстановленным. Царству гигантских травоядных пришел конец.
Malum nullum est sine aliquo bono[148]. Вслед за крупными млекопитающими исчезли особо опасные крупные хищники: пещерные медведи и саблезубые тигры. Осталась «мелочь», остатки которой дожили до сего дня. У человека не осталось крупных конкурентов. Планета лежала у его ног, осталось только вновь заселить ее. Возникла угроза иного рода — постоянный голод. Прежние территории составлявшие ареал обитания людских стад уже не содержали столь большого количества легкодоступных пищевых ресурсов. Исчезновение крупных травоядных повлияло на изменение природных зон: вновь разрослись лес, быстро заселяемые мелкой живностью, наполнились водами реки, набухли влагой болота.
Пришлось учиться добывать мелких зверушек, ловить рыбу, переходить на растительную пищу. Поедать вообще все съедобное. Концентрация людей в больших стаях ранее удобная для охоты на большого зверя и необходимая для защиты от крупных хищников превратилась в источник проблем.
Вполне возможно, что «неолитический кризис» привел к вымиранию не только крупных хищников, но и неандертальцев тоже не сумевших перейти на иные источники пищи. К тому же по одной из гипотез имевших из-за строения гортани меньше возможностей общения, то есть к планированию и организации облавных охот.
Дойдя до пика развития доминирования крупных организмов (как когда-то динозавров, теперь мастодонтов) вектор эволюции вновь повернул в сторону прогресса малых форм. Соответственно паразитировавшая на добыче крупных животных человеческая популяция должна была измениться вслед за «генеральной линией» эволюции. Для выживания появилась необходимость в более развитой «сетевой» структуре, оптимизация численности стад-племен, встраивания человека в новую пищевую пирамиду, достижения оптимума «социум — индивид» чтобы племя в случае чего могло защитить одиночку или одинокую семью, с другой стороны дать этой семье достаточно свободы для самостоятельного выживания и развития.
Кризис всегда обостряет внутривидовую конкуренцию. Впервые человек ощутил ненависть к самому себе, впервые начал выказывать абсолютный эгоизм на уровне homo homini lupis est[149]. Одиночки начали выдавливаться «наружу».
Существует множество теорий в которых человек не является главным виновником «неолитического кризиса». Виновны изменения климата (оледенения) или возникновение особо смертоносных видов инфекций мамонтов, даже очередное падение крупного метеорита.
Однако в современной истории есть немало примеров «малых неолитических кризисов», свидетельствующих о не случайности, закономерности первого и самого большого антропогенного катаклизма. В XII–XIII веках н. э. предки современных маори высадились в необитаемой Новой Зеландии, бывшей, по прихоти эволюции «царством птиц». Экологическую нишу травоядных занимали гигантские страусы, на которых охотились гигантские орлы, способные унести в небо и сожрать человека. Судя по найденным ископаемым останкам животных на стоянках пришельцев, людям хватило двух веков для уничтожения 12 видов страусов достигавших размера доброго теленка, оставив только два самых мелких вида. Естественно, что вслед за жертвами исчезли и хищники. Процесс усугублялся «фактором беспечности» пришельцев: из всех «домашних животных» люди умудрились привести с собой только корабельных крыс, оказавшихся чрезвычайно охочими до птичьих яиц. Страусы просто не успевали нормально воспроизводиться.
После такой «зачистки» на островах почти не осталось источников белковой пищи, а людей развелось превеликое множество. Последовал всплеск внутривидовой конкуренции, приведшей к жестоким межплеменным войнам главной целью которых стал каннибализм как основной источник животных протеинов. В таком виде и застали маори английские колонисты в свою очередь «зачистившие» остров от каннибалов, чтобы разводить овец.
Как только предоставляется ресурс — «девственная природа» — человек неизменно воспроизводит «неолитический кризис». Что почти не отличает его от иных агрессивных видов попадающих в замкнутые экосистемы: змеи-птицееды, попавшие на Гуам, не знавший хищников или «австралийские кролики».
Современному горожанину воспринимающему вылазки на лоно природы как своеобразный прорыв к Свободе, как «припадание к корням» не стоит романтизировать волевой импульс гонящий человека в лес (Именно в Лес, поскольку в степи одиночке без эффективного оружия и лошади выжить практически невозможно) подобно волку. Чувство простое, примитивное, животное, подчинение необходимости, следование закону природы, причем закону часто встречающемуся. Молодые львы изгоняются из прайда, чтобы стать бродягами-отшельниками, выжить, возмужать, войти в силу и однажды найти подходящий прайд с престарелым львом, сразиться и изгнать его, отправить умирать в одиночестве в саванне, передушить всех львят от него, начать огуливать самок самому. Столь же часто молодые самцы изгоняются из стад горилл и шимпанзе, чтобы не составлять конкуренцию вожаку.
Зоологи объясняют подобное явление необходимостью генетического обмена, предохраняющего замкнутые стайные сообщества от вырождения. Только новый самец ставший вожаком, может внести в замкнутую и строго иерархизированную популяцию «свежую кровь».
Природе важен переизбыток самцов. Количество самок определяет численность популяции (отец может быть в стае один) зато крепкие самцы создают силу популяции, ее выживаемость. Самок и детенышей от них всегда столько, сколько прокормит Природа, самцов же избыток, словно именно в них концентрируется избыточный разум живого.
Ушедшие самцы-одиночки volens nolens[150] вынуждены самостоятельно решать все проблемы выживания ранее решавшиеся коллективно, выполнять в одиночку все функции стаи. Тем самым превратиться в первых универсалов и первыми обрести «полноценную» человеческую личность. Еще довольно примитивную но вполне самостоятельную. В стаде-стае скорей всего существовало функциональное поведенческое разделение, наверняка мало отличавшееся от подобного разделения в стаях других хищников. Например, волков (или павианов но это человеку обидней). Имелся вожак, и гаремные самки, молодежь, дети, зрелые самцы. В отличие от «деревенского театра» роль являлась социальной стратой в иерархии, реально необходимой детерминацией в жизнедеятельности первичного социума. Даже самый сильный и волевой член стаи — вожак, оказывался зависим от своей функции. Руководителю всегда нужны подчиненные, без них главарь никто. Не каждый вожак сможет выжить в одиночку.
Единственное что не мог отшельник обеспечивавший себя всем — воспроизводиться. Удовлетворить сексуальное влечение обеспечив увеличение продолжительности собственной жизни: дети, как подчиненные должны в старости обеспечить родителя. Проблема сравнительно легко решалась: женщину-самку можно похитить и начать с ней жить на обустроенном месте в освоенных угодьях одиночки, или вернуться в племя и свергнуть престарелого вожака однажды исторгнувшего тебя из стаи. Новый вожак — бывший отшельник — привносил немалый опыт выживания и (это, возможно, главное) новое представление о человеческой личности, более самостоятельной и гармоничной. Само собой он активно насаждал собственный образ мышления и представления о мире. В первую очередь личным примером, и вновь осваиваемыми способами общения. Одиночка быстро отвыкает от людей.
Духи vs Боги
Возникла первая дилемма с приспособлением Природы под человека и человека под Природу. Пока человек пользовался неограниченным пищевым ресурсом особых проблем с приспособлением у него не возникало.
Приспособленная под человека природа стала искусственной средой первых порядков. Первым кругом оказалась «позаимствованная у природы» одежда (шкуры убитых животных), вторым — жилище еще мало разнящееся с гнездами и берлогами животных, далее шли: круг поселения, «круг безопасной дистанции». «Дальним кругом» являлся горизонт обитания — границы племенного охотничьего участка. Природа осваивалась пошагового, концентрическими кругами в центре которых стоял Человек. Чтобы выстроить эти круги надо выстроить аналогичные барьеры в сознании.
Существует гипотеза, что генезис языка и первичного пантеона, всей Картины мира происходил одновременно. Первый творческий акт оказался двояким по сути: приспособиться к среде, чтобы приспособить ее под себя.
Окружающий мир ранее бывший простым (добыча бродящая вокруг которую надо убить и съесть), теперь невероятно усложнился (добычу надо найти, поймать, сохранить — надо выжить). Он превратился в magnum ignotum[151]. Непонятное всегда таит в себе явную или скрытую угрозу, порождает страх чтобы заглушить который люди сбиваются в кучу. Primus in orbe deos fesit timor[152]. Больная куча людей обречена на голодную смерть или на «оптимизацию» путем кровавой и жестокой внутренней борьбы за выживание. Да, богов создал страх, но не столько страх перед Природой, страх перед стихией. Богов создал страх человека перед себе подобными. И перед голодом.
Для эффективного обитания Мир должен был упрощен до «работающей» модели картины Мира. Самой простой метод представить неизвестное известным. Лучше всего человек знал и понимал окружающих людей, сородичей и самого себя. При проекции модели поведения человека вовне, все в окружающем мире приобрело антропоморфные формы. Картина мира стала похожа на организм человека (Большого Бога), на его жилище, на поселение. Так его домом стал весь доступный ему мир. Человек вынужден был познать каждый предмет окружающего мира, каждый вид растения или животного (прежде всего съедобных), найти их взаимосвязи. «Адам стал давать названия вещам». Назвав их, он «заговорил» с ними, начал общение с целью поимки. В его «Большом Доме» живые существа стали жителями, близкими или дальними родственниками, соседями: «на реке живет племя бобров, в лесу — племя оленей, бродит одинокий охотник — волк».
| | | | Вернуться к записи на стену |
{"id":"56274","o":30} |
