| | | Написал
Однажды открытая метода стала универсальной. Человек повсеместно заселял живых существ подобных людям: сначала подобных людям животных, затем антропоморфных духов или их «отражения» — зооморфные и бестелесные, наделенные лишь одни живым качеством. Шаг за шагом человек осваивал элементы окружающей среды умозрительно превращая их в «стихии». Картина мира становясь понятной, все усложнялась. Человек постоянно ее осмыслял, добавлял вновьназванные элементы к уже известным, сочленял их, подгонял друг к другу как элементы головоломки. Начал мыслить и фантазировать, освоил игры ума в свою очередь усложнившие, следовательно сделавшие более гибкими и эластичными внутривидовые и внутрисоцальные отношения. Что в свою очередь потребовало усложнения и развития языка. Первичное осмысление внешней вселенной, вселенной социума и космоса внутреннего мира состоялась. Столь значительные изменения сознания (следовательно — мировосприятия) привели к столь масштабным изменениям в материальной культуре, что антропологи назвали их «неолитической революцией». Как всякая революция она оказалась реакцией на «неолитический кризис».
Проторелигия называемая «анимизм» — означает одушевление всех явлений вокруг, наделение «anima[153]». В определении присутствует снисходительность как цивилизованного, так и религиозного сознания к «братьям меньшим». «Люди не могли объяснить окружающий мир, потому его обожествили». Вот ведь недоразвитые сознания, не чета нам — разумным все могущим исчислить, знающим, что Земля вращается вокруг Солнца, а гроза от трения водных капелек обо что-то там в воздухе.
Для монотеистов «анимисты» сиречь язычники. Полуневинные-полупорочные существа существующие себе в эпоху до божественного откровения. Большая часть их фантазий лишь смутные догадки об истинном величии Бога, иная часть от Лукавого. Святая обязанность приобщить их вере. К вере, уточнит атеист, возникшей путем долгой эволюции из тех же анимиских культов.
Только зачем первобытному человеку про трение знать да про счисление небесных сфер? Для этого надо овладеть математикой, основным своим корпусом ему совершенно бесполезной. Бесполезной для выживания в первобытных условиях, разумеется. Высшую математику можно применить только в соответствующей, цивилизованной среде. Конечно, существуют исключения, обычно приводимые археологами: Стоунхендж, менгиры и прочие мегалиты. Их астрономическая точность впечатляет, особенно вопрос: «как это могли вычислить?». Увы, пока неизвестны ни истинные цели возведения, ни методы их проектирования и постройки. Поэтому говорить о «высокой математике» времен неолита преждевременно. Не исключены альтернативные источники познания небесной механики.
Вот в городе без высшей математики шагу не ступишь, она впрессована всюду: в стены, в механизмы, в улицы, даже в продукты, не говоря о разнообразной электронике. Прежде всего в деньги и производное от них — бухгалтерию.
В Природе существует только «природная» математика, неоткрытая и не изобретенная, не исчисленная человеком. Только «чистые» пропорции живого и мертвого, симметрия разных порядков и асимметрия, бесконечные циклы и ритмы.
Зачем первобытному человеку знать о вращении Солнца и Луны, о трении капель, если он не может позволить себе лишнего, не может терять времени на ерунду. Даже фантазии его должны отвечать практическим задачам. Не обязательно на уровне сегодняшнего дня, не обязательно личного выживания. Но дальние его края: «завтра», «все племя» и не более того. Ему потребно знать, что багровый восход означает предвестие непогоды: если лик восходящего Солнца налит кровью, то сегодня светило со зла устроит всем суровую проверку, а белесый восход означает, что светило где-то шлялось всю ночь, устало и встало бледно с лица, от того весь день будет отдыхать и нежиться в тепле. Фантазия — самая практическая вещь, поскольку определяет варианты стратегии выживания. Nihil est in religione, guit non fuerit in vita[154].
Точно так же не нужны ему богословские абстракции про мионофизитскую природу единого в трех лицах бога. Его верховные боги на своих местах отвечают за свое, его духи на месте, и сейчас попросит духа озера об удачной рыбалке. Сосредоточится, прикинет откуда ветер. Если ветер северный, то дух озера мерзнет, злится, загоняет рыбу под коряги. Нет, не будет сегодня рыбалки!
Общаясь с богами элементов, со Стихиями, очеловечивая их человек входит с ними в психологический контакт подобный контакту с сородичами. Так человек сотворил живую, психологическую картину мира. Все природные явления ожили, наделялись разумом и душой, персонифицировались. «Странности поведения» смерчей, ураганов, превращения вод то в пар, то в лед и снег, стали различиями — идентификационными признаками, отдельными элементами, понятиями: вода, огонь, камень, дерево…
Элементы суть вещества, субстанции. Косная, мертвая материя. Чтобы превратиться в стихии им надо обрести жизнь, то есть движение. Стихия по определению отличается своей неподвластностью человеку, бушует по своим законам (воле). У всякого природного явления есть свои закономерности, своя «стратегия», своя логика развития. Понимание этих законов есть первый шаг если ни к их обузданию, то к «мирному сосуществованию».
Человек приручает стихии, как приручает животных, как одомашнивает растения. Скорей всего, процессы шли параллельно, ведь существенной разницы в восприятии «живое — неживое» у первобытных людей не было. Что дикий зверь, что лесной пожар, что ураган — все в той или иной мере «живое».
Стихии начинают служить людям: дождь, очаг, дом, живой колос. Несмотря на «приручение» всегда остается неосвоенная, неподвластная часть стихии. Как у всякого прирученного животного время от времени прорезается норов, как всякий культурный злак время от времени не желает плодоносить, так и прирученные элементы время от времени обращаются стихиями: пожаром, наводнением или его оборотной стороной — засухой, ураганом, землетрясением. Неподвластное отходит в епархию богов. Можно вступить с богами в контакт (жертвенный), задобрить, напугать, обмануть. С ними можно жить бок о бок, живя — познавать их крутой нрав. Прирученной стихией можно распоряжаться подобно богу, и первыми попадают в руки человека стихии разрушения.
Всякая стихия палка о двух концах: огонь это и «пламень небесный», и мирное тепло — укрощенный жар. Его оппозиции уже обходящиеся без процесса горения: жара и холод, на своих географических полюсах Полюсе и Экваторе то есть в пустыне — в тундре могут стать главными агрессивными факторами среды. Так же как стихия водная: океан, наводнение, засуха. Как ураган и воздух застойный, гнилой, заразный (пусть губителен только в болотах и глубоких ямах). Как твердь, таящая опасность землетрясения, еще чаще — неурожая. Последнее более от противоречий стихий растительной жизни.
Самая мощная стихия, противостоящая и служащая человеку: стихия жизни. Жизнь стихия абсолютная, наделенная большей разумностью, проникающая всюду различными формами: от бактерий и саранчи, до войн и революций. Живая стихия первая основа человека, потому перестройка собственной природы становится борьбой с высшей стихией, в развитых культурах обращается богоборческим актом раз человек создан «по образу и подобию».
Какими только способами человек ни пытается укротить собственную жизненную стихию: культурой, традицией, воспитанием, законами, насилием, репрессивным аппаратом, селекцией и отбором всех видов. Несмотря на тысячелетние старания все равно прет из человека животная стихия. Если индивид еще волен обуздать свои страсти, если общество в силах это сделать с отдельным членом и целой группой, то само общество обуздать себя едва ли способно, тем паче если это стихия общественного прогресса.
«Природа» — не люди. Вернее не только и не столько люди. В общении с ней возникает третий иерархический слой, поскольку человек всегда каким-то боком близок к природе. Всегда ест, всегда пьет от нее. Природа это «быт».
Ключ к благам земным лежит через небеса и вручается избранному с соизволения богов, высших правителей и покровителей. Установив однажды психологический контакт, попав в зависимость от него, человеку требуется всестороннее расширение общения.
Ключ на небесах где небесный счет в движении дневных и ночных светил, звезд, планет и созвездий, странный танец которых образует год — вечный цикл жизни земной со всеми сезонами: теплым летом и насыщающей осенью, зимней борьбой с холодом и с весенним голодом. Запомнивший, записавший знаками небесное расписание имеет возможность рассчитать собственную стратегию выживания сложив в голове (или выложив камнями в удобном месте) календарь. Но ведь «все врут календари» и сезоны различаются год от года сроком своего прихода.
Подобно тому как вновьпоявляющиеся слова описывают окружающий мир складываясь в лингвистическую картину мироздания, требуется кодификация и полученных психологических навыков общения с миром. Удачно найденный рецепт общения нуждается в закреплении. Возникает обряд — последовательность психологических шагов перед определенным необходимым действием: охотой, рыбалкой, дальним походом, посевом, сбором урожая. Неважно если молодые не понимают сути ритуального действия, им можно придумать красивую сказку лишь бы переняли и повторили все в точности. Хорошо проведенный обряд гарантирует от эксцессов или сведение их к минимуму.
Так постепенно, шаг за шагом человек выстраивает все возможные отношения с окружающим миром, устанавливает наработанные двусторонние связи со всеми предметами и явлениями вокруг, подчиняясь уже не фантазии и импульсам, но следуя наработанным ритуалам. Вписывается в Природу уже не как зверь но «по-человечески». Жизнь его становится ритуальной, «символической». На пути к природе встают уже не только духи, но незыблемые правила общения с ними, свод законов психологической подготовки и проведения действия. Кроме непосредственно жизни (еда, сон, добыча, самовоспроизведение) возникает обрядовая жизнь, занимающая большую часть свободного времени. Четко выстроенная система ритуалов встраивает человека в Природу, схлопывая систему первобытного общества, зацикливая его на себя, делая самодостаточным и невероятно устойчивым к мощным потрясениям, заменяя программу выживания в суровых условиях на программу более-менее комфортного проживания в этих условиях. Природа когда может встраивает в себя человека — регулятор естественного биоценоза. Человек встраивается в нее посредством ритуала[155].
Всякое психологическое действие обоюдно, то есть двухсторонне. Речь не идет об апологии колдовства, хотя во всех первобытных культурах существуют заклинатели погоды. Стали бы верить колдунам, не демонстрируй они время от времени эффективность[156].
Иной путь к Природе — путь «посредников»: прирученных животных и растений. Маргиналов, «предателей» дикой природы перешедших на службу к человеку. Слишком близко вошедших с ним в контакт зверей и плодов, позволивших превратиться своему злейшему врагу в скотовода и земледельца. Впрочем, человеку достались от природы не только друзья. Зная что человек всегда сумеет раздобыть пищу, частью которой можно поживиться под бок к нему перебрались паразиты: крысы, вредители, etc.
Психологический контакт со зверьем найти проще поскольку в их поведении наблюдается «звериная психология» в большей или меньшей степени присуща самому человеку. Поведение животных принято называть «инстинктивным», способы мышления «эмоциональными». Животные вообще живут «чувствами»: не осмысляют, но «ощущают» пространство обитания. Повадки животных, их умение приспособиться, охотится и добывать корм, прятаться, убегать имело обратное психологическое действие, вызывало подражание развившееся до тотемных культов. Человек надевал маску этого животного, стремясь занять его место в Природе: быть всегда с добычей как лев, с рыбой как выдра, быть быстрым и ловким как олень, свирепым как медведь, мастеровитым как бобер.
До сих пор используются способы охоты «с переодеванием», когда охотник надевает шкуру зверя и приближается к нему на близкое расстояние. Распространена охота с «подсадкой» или с чучелами. Во времена примитивных орудий охоты охотнику значительно чаще приходилось изображать диких зверей, в прямом смысле влезая в их шкуру и надевая их маску.
Чаще всего тотемы-хищники, но могут оказаться те же бобры или кенгуру, даже крысы. Бесчисленное количество преданий о животных как правило выделяют у того или иного зверя особо характерную черту, роднящую его с человеком. Что объясняет как поведение самого зверя, так и истоки подобных черт у человека. Тем самым объясняя огромное количество казуальных связей в окружающем мире. Например: почему животные не говорят на человеческом языке, почему встает Солнце, почему у дятла красная головка, почему беспечна и забывчива выдра? Ответов у каждого народа множество, порой совершенно противоположных, как «ролей» и звериных масок у самой Природы.
Во многом человек стал человеком когда начал изображать животных, копировать их повадки, понимать и общаться с ними. Он впервые получил возможность посмотреть на себя со стороны, увидеть свое отражение в природном зеркале и идентифицировать себя не как еще одного зверя, но как человека.
Однажды отойдя от Природы, позиционировав себя как нечто иное, человек возвращается в нее чтобы изменить. Как массы теплого и холодного воздуха (самой естественной среды обитания живого) накопившись в избытке становятся торнадо и тайфунами сметающими все живое на своем пути, так и человек определив себя к природе как тело инородное вторгается в нее, забирает, что может взять. Ставя себе на службу хищников (собака, кошка, хищные птицы), патиентов (птицы и травоядные), паразитов (бродильные бактерии) и эфемеры (цветы).
Создание вокруг искусственной среды «изгоняет Адама из рая», на самом деле «изгоняя рай» из окружения человека. Человек сам становится главной собственной окружающей средой. Природные процессы ранее протекавшие без него но вокруг него, вдруг начинают происходить в нем и с ним, с его организмом и социумом, в его искусственном окружении.
Формы «созидания» человека эгоистичны. Первобытный человек «дружил» с природой чтобы выжить в ней, не погибнуть. Сегодня заботясь о сохранении среды, отдельных видов, человек прежде всего заботится о сохранении себя в среде — поскольку гибель «окружающей среды» ознаечает и его гибель. Для таких казалось бы «очевидных» вещей ему приходится прилагать массу интеллектуальных и волевых усилий. Для «защиты окружающей среды» приходится растрачивать огромные материальные и временные ресурсы. Столь же дорого обходится поддержание островков дикой природы в «первоначальном состоянии». А для того, чтобы явить свою разрушительную «звериную» сущность человеку надо просто начать вести себя «естественно», просто «отпустить вожжи», выпустить стихию из себя и положиться на нее. Чем цивилизованней человек (технически оснащен) тем ужасней его лик, тем страшнее разрушения «стихией человека».
Заменив Natura naturans[157] на Natura naturata[158], создав «вторую и третью» искусственную окружающую среду — земледелие и городскую цивилизацию, человек мигрирует в города, где возникает новый уже человеческий способ приспособления к искусственной природе что в корне ничего не меняет. Дуализм тот же от Natura[159]: переиначить или переиначиться. Вот вам и «назад к Природе».
Необходимая свобода и «осознанная необходимость»
Свобода человека на лоне природы тоже чрезвычайно идиллизирована. Ближе чем Руссо к ней подошел Энгельс с его «осознанной необходимостью». «Свобода» как понятие изобретена (верней сформулирована) горожанами. Можно сидеть весь прекрасный цветущий день любуясь природой. Но как возможно спокойно придаваться эстетическим переживаниям, если знаешь, что до вечера надо собрать кучу хвороста чтобы ночью подкидывать в костер, иначе закоченеешь насмерть или растерзает тебя дикий зверь circuit quaerens quem devoret[160].
Человеку леса знакомо чувство тонкого переживания явлений Природы. Он может восторгаться буйством золотой осени, но на ходу — тропя зверя, оглядываясь вокруг лишь на миг, от понимания, что в эту пору день год кормит, и если не успеешь добыть и насушить мяса, то до весны точно не доживешь. Осенний лес красив, он видит это, пока не увидит на земле след добычи.
Чтобы предпочесть эстетические переживания потребностям жизни, необходимо определенное мужество родственное самурайскому любованию окружающим миром перед сепукку. Так воин окидывает взором свой край, идя на битву. В том числе и воин лесной. Лишь горожанин с его хорошо обеспеченным тылом, с городской инфраструктурой разнообразных кротовых запасов, может позволить себе беспечность.
Сходное положение со свободой перемещения: «собрал нехитрые пожитки и двинулся куда потянуло». Ubi bene, ibi patria[161]. Певобытный человек уходит в неизвестность. А если известное, то определенно известно и нечто не очень хорошее. В ином случае почему бы сразу не занять лучшее место? Ведь тянет в места лучшие, а приходится довольствоваться тем что есть. Или «лучшее» место занято другим и не обязательно человеком, или на старом месте стало худо. Ведь человеку в дикой природе достаточно ареала обитания. Угодий. Его ниши. Sufficit ad id natura, guod poscit[162].
Что городской человек называет «первобытной свободой» для «первобытного человека» является dura necessitas[163]. Вынужденным отдохновением, которое горожанину кажется бездельем, возникающем от избытка свободы. Что-то лесные люди мало трудятся! Слишком свободны праздные бездельники, строили бы чего, мастерили или лишний раз сходили бы на рыбалку, все лишняя еда будет.
Добывать излишнее в диких условиях — напрасная растрата сил. Лишнее все равно не пригодиться, пропадет. Угодья полные зверья, ягод, рыбы — они огромный загон для скота, и огород, и садок полный живой пищи. Зачем истреблять ее бестолку? Необходимое одновременно является достаточным. Излишек времени тратится частью на ремесла, основной частью на «отдых», который никогда не бывает абсолютно беспечностью, всегда имеет оттенок ожидания невзгод. Даже игры «дикарей» являются суровым тренингом воина и охотника (особо показательны «игры народов Севера», по которым сегодня проводятся своеобразные олимпийские игры), даже оправление культов — психотренинг. Известная медлительность «дикарей», «заторможенность», даже «лень» объясняется именно суровостью условий жизни. Жизнь на Природе это не постоянные перегрузки подобно гнету у конвейера, а нагрузки «пиковые»: суровые сезоны года, голодные времена, разнообразные ненастья, бури, вьюги, ураганы, пожары, наводненья. Да что там наводнения!? Любая охота таит в себе большие нагрузки и немалую опасность. Охотник даже в схватке с рогатым копытным рискует, не говоря о возможности самому обратиться из добытчика в добычу хищника. Добытого лося хватит надолго и туша сохатого будет использована полностью, отходов не будет. Шкуру на одежду, жилы на нитки, кости на каркасы.
Любая травма в лесу для одинокого охотника может стать роковой. Понадобятся невероятные усилья, чтобы добраться до дома в спасительный круг семьи. У городских о таких — раненых, ползущих километры по морозу — называют героями, о них слагают легенды. Для первобытных людей обыденность — в подвиги не зачисляется.
Болезни, передаваемые от добычи, отрава, таящаяся в живых соках. Реестр природных испытаний слишком широк. Даже без учета встречи с воинственными соседями. Перетруженный, утомленный человек не сможет пережить череду пиковых нагрузок. Охотник всегда должен быть не просто сыт и здоров, он должен иметь запас сил «на всякий случай» что непременно подвернется. «Запас лени».
Суета цивилизации не уничтожила окончательно «первобытную свободу». Ей суждено было развиться в кочевом пастушьем образе жизни, где 300 дней в году отведено спокойному созерцанию пастырем своих мирно пасущихся стад, остальное — пиковые нагрузки откочевок, стрижки, забоя, отела и прочих нескончаемых дел по несколько суток без сна и отдыха.
В «дикой природе» человек существует в необъятном поле ограничений. Не только разнообразные границы, но прежде всего иерархии. Скучные названия придуманы им: «вершина пищевой пирамиды» и ему подобные.
«Лесной человек» сохранившийся сейчас в основном в тайге, в непроходимых джунглях и в степях, по своей природе Зверь. Зверь умный, «зверь мудрый». Природное, звериное чутье для него немаловажно. Чувствовать, ощущать природу он вынужден вовсе не из эстетических побуждений. Обостренное чувство опасности усиливает энергетику организма. Человек физически ощущает все происходящее, знает и помнит при этом все необходимое. Ощущения складываются в четкое веданье.
Удивительно как врачи умеют распознавать больные органы! В памяти с института хранится не только знание о здоровом органе, но о десятках его патологий. Хоть абсолютно здоровых людей один на тысячу, чем не менее есть представление о «нормальных организмах», органах и болезнях.
Живой лес тоже никогда не бывает «нормальным», раз живой. Житель леса всегда распознает «патологию», то есть изменения: вот утром здесь прошмыгнула лисица, а ночью вон там спал заяц, и вообще день сегодня будет не очень, вон небо как заходится, глухой отзвук вокруг, птахи приумолкли. Но непогода не страшна, дождик поморосит и кончится, к вечеру распогодится. Пойду распадком, сверху, аккурат к развилке звериных троп, где вечером пройдет выводок лосей, засяду тихо почти не дыша, по влажному воздуху звук хорошо слышен, но зверь ноздрям доверяет больше и по дождю не учуют.
Что такой человек? иголка в стогу сена, былинка на ветру. Живет и выживает. Да еще процветает поскольку знает об окружающем реальном мире все, в том числе точно знает свое место в этом мире. Как ни ограничен его ареал, называемый угодьями это его космос. Огромная от небес до глубин почв вселенная, пронизанная сонмом взаимосвязей, в одни из которых человек может вмешаться, в другие — никогда, иначе смерть. Хоть думать о смерти в его положении вредно, но не помнить опасно.
В одиночестве человеку не с кем общаться только с самим собой, накручивать собственные мысли на веретено жизни, вступать в бесконечные монологи. Никто не ответит, даже глядящая преданным взором собака, даже загнанная дичь или напавший хищник. Хоть кричи, хоть вой, хоть шепчи себе под нос или рассуждай степенно. Никто не ответит.
Тем не менее тысячи людей преспокойно живут отшельниками. Кто неделями, кто месяцами, кто годами, а кто и всю жизнь. Общения с собой им хватает вполне поскольку в себе носят эти люди весь свой космос. Такие люди встроены в иерархию Природы, и не обязательно вознесены на самую вершину. Живут себе обходя владения, по ночам созерцает звезды, мурлычет «песни акына» — «что вижу, то пою», на самом деле записывая словами свой путь и происшествия на бесконечную ленту памяти, чтобы вновь пройдя по тем местам вспомнить все, даже неожиданно вставшего столбиком еврашку. Описательный ритмизированный монолог может мгновенно стать диалогом, в котором человек про себя обращается ко всякому зверю, птице, дереву, камню, ручью, дождю, ветру. Даже горожанин выбравшийся на облавную охоту «разговаривает» с дичью, как с не очень разумным, но одушевленным существом. У язычника подобный диалог много богаче: за ним глубокая первобытная культура.
Его внутренний диалог очень напоминает «провинциальное зеркало» в которое человек смотрится, и отмечает реакцию Природы на себя, на свое присутствие. Очеловечив все вокруг он в своем сознании все занял собой. Не собой лично — но Человеком. Осталось только заполнить это «свое» пространство материальными свидетельствами: потомством, поселениями, пашнями, дорогами, мостами, городами. В «природном человеке» есть все, что в последствии станет основным в натуре homo sapiens. Уже таятся в зародышах община-деревня, провинция, мегаполис, блистательные столицы. Стоит только развиться всходу из зерна упавшего на благоприятную почву.
Проводившиеся последние полвека исследования приматов, в первую очередь человекообразных, позволили развеять огромное количество мифов, зародившихся еще во времена актуальности споров «считать ли негра-раба человеком или животным[164]? Есть ли у индейца душа?». Оказалось, что шимпанзе используют палки и камни при отражении нападений на стадо, умеют очистить от коры и очинить палочку нужного размера, послюнявив оную засунуть в узкую щель чтобы добыть муравьев для пропитания. То есть умеют изготавливать и использовать примитивные орудия и оружие. Высшие обезьяны ведут «внешние» и внутривидовые войны, имеют сложную иерархию.
Эксперименты с обучением обезьян языку немых проводившиеся во множестве стран поначалу признали неудачными: обученная обезьяна разговаривала с человеком на уровне трехлетнего ребенка, но ей и в голову не приходило говорить на этом языке с сородичами. Так шло до момента пока одна из подопытных самок не роила дочь и самостоятельно обучила ту языку жестов. Мать и дочь начали общаться на языке глухонемых, пробудив любопытство сородичей. Способная ученица передала навыки всему стаду обитавшему в вольере. Вскоре любимым занятием всей популяции шимпанзе стали разговоры.
Анализ содержания обезьяньей болтовни дал удручающие результаты: 80 % их разговоров состояло из сплетен о членах стаи и из обмана, лишь одна пятая часть «касалась дела»: кормежки, игр, поведения людей-экспериментаторов. Человекообразные обезьяны по уровню интеллекта, сложности эмоциональной и социальной жизни оказывались гораздо ближе к человеку, чем принято было считать. Пожалуй, единственное, что они не умеют — пользоваться огнем. Известно не до конца достоверное наблюдение середины ХIХ века стаи шимпанзе, освещавшей себе путь в ночи факелами. Те же прирученные шимпанзе курят, зажигают газ. Видимо, и употребление огня дело привычки. Анализ содержания разговоров членов преступных банд выявил примерно такую же пропорцию: четыре пятых разговоров ведется о совершенных преступлениях — «кто из «своих», где, когда, как и кого «мочил». Десять процентов отводится планированию очередных преступлений, «легавым», разделу добытого, выяснению взаимных претензий (установлению и корректировке иерархических отношений). Оставшиеся десять — мечты о «красивой жизни»: «кабак, вино, бабы», на «порожняк» отведены десятые доли процента
На сегодняшний день считается что около 30 % необходимой информации человекообразные обезьяны получают от родителей, достигая интеллектуального уровня 3-х летнего человеческого ребенка. Остальные 70 % реализуется за счет врожденных навыков. У человека «обратная пропорция»: до 70 % навыков человек приобретает из окружающего социума. При ближайшем рассмотрении разница оказывается не столь разительной, всего одна треть.
Недавние исследования американских антропологов вообще разделили фифти-фифти влияние «семьи и школы» (то есть общества и семьи). Вполне можно понять их «обнуление» врожденных навыков сославшись на политкорректность. Легче сразу задекларировать равные стартовые условия для всех, «отметя» физиологические и генетические различия. Подобные исследования следует признать сами по себе некорректными: очевидно что многие вещи в дальнейшем формирующие личность закладываются с рождения. Психики и личности силача и болезного как и жизненные пути формирующие личность очевидно будут различны.
Если взять «маугли» выросших среди животных можно констатировать, что у них не развились навыки прямохождения, ergo — даже столь базовая способность зависит от общества. Но ведь все дети (опричь калек от рождения) начинают ползать на четвереньках, потом вставать и ходить самостоятельно, повинуясь внутренней программе развития. У «маугли» этот навык не поддерживается дальнейшим звериным воспитанием. Человеку сотни раз в жизни приходится «вставать на ноги», то есть открывать в себе те или иные способности… или обнаруживать их отсутствие. Столь же очевидно, что личность талантливого человека будет во многом определяться его талантом. Даже если талант так и на разовьется, разовьются глубокие комплексы «несостоявшейся жизни».
Сама по себе тройственность влияния генетических данных, семьи, социума на формирование личности представляется натяжкой. В более широкой интерпретации термина генетика подразумевает Природу. Прежде всего климатический фактор тапа расхожей оппозиции «южный темперамент — северная сдержанность». Чем «ближе к природе», чем более человек зависит от нее, тем более ее влияние на формирование личности, темперамент, даже комплекцию и физиологию.
В городах особенно в комфорте современной цивилизации влияние природно-климатического фактора нивелируется. Возникает «нелинейный член уравнения», исключенный американцами, то есть влияние Природы в самых разнообразных видах: генетика, климат, питание, «окружающая среда».
Но все еще сложней. Археологам известен «феномен великанов» в древних захоронениях. Это воины — привилегированное сословие, с детских лет взращиваемое на «мясе и пиве». Что разительно бросается в глаза на соседние скелеты крестьян, выросших при дефиците белка и изнуряющем пожизненном труде. Конечно такие факты можно интерпретировать как часть влияния социума, однако… Однако подобных примеров наберется в избытке.
На формирование личности так же влияют болезни, особенно перенесенные в детстве, да еще если оставляют след в виде изъянов или немощей. Равно болезни хронические, например хромота Тамерлана. Более того, психические болезни вообще изменяют личность, а в латентной форме им всегда подвержена значительная часть человеческой популяции. Даже вещный мир, материальное окружение, особенно культурный его аспект оказывают сильное влияние на личность. Например доказанный факт: «современная» типовая застройка новых районов ведет к оскуднению, даже деградации личности. Тоже «часть общества»? Или «часть природы»? Или «окружающая среда»?
Четко выделить в каждом конкретном случае влияние сложно. «Нелинейный член» либо рассматривается как малая величена, либо вообще исключается.
Приматы в естественных условиях лишены «искусственной среды» и полностью погружены в природную. Поэтому на их примере можно наблюдать «чистоту эксперимента». Поведение горных горилл и их равнинных собратьев не слишком разнится, однако эти различия есть. Даже социальные в виде размеров стай и построения иерархии в них. Что тогда говорить о человеке?
Поведение высших приматов показывает что при исчезновении вида homo sapiens с лица Земли, из их рядов при необходимых условиях может выделиться новый отряд приматов способный занять место человека и повторить его эволюцию вновь. У человекообразных в зачатке уже есть все необходимое для «замены» человека, как у первобытных людей есть все зародыши из которых может развиться цивилизация, история, культура. «Природная страховка» в случае «случайного исчезновения вида» заложена на всех ступенях лестницы живых организмов.
Первобытный человек — «человек в чистом виде» — часть Природы отъедающий от нее, но ей же и дающий, привносящий в нее разумное человеческое начало, а также очеловечивающий (тем самым обожествляющий) все природные явления. Природа отражается в зеркале Человека, тем самым сморится и видит себя в своем «любимом создании».
Космос первобытного человека сопряжен с большой Вселенной, хотя связан очень практичной стороной по той простой причине, что иной роскоши отшельник не может себе позволить. Солнце его греет, светит ему, освещает его ночи Луна. Звезды указывают путь. А движение светил для одинокого охотника лишь забавная игра небес — Календарный счет связан со стратегией выживания больших социумов, ведется кастой жрецов-шаманов.
На небесной карте охотник знает лишь ориентиры, указывающие путь по ночам. Как таковой подробный календарь ему не надобен, одиночка сам себе календарь и сам себе термометр, все узнает по собственной шкуре. Весна может запоздать, зима нагрянуть неожиданно, вопреки всем календарным срокам и надо всегда надо предугадать в какой момент это произойдет. И охотник узнает по приметам, по поведению птиц и зверей, деревьев, трав, цветов. Во все времена деревья лучше любого метеоролога покажут каким быть лету или зиме. Даже запах снега может подсказать, что перелет птиц, ход рыбы на нерест в этом году запоздает. Количество прожитых и будущих лет неважно, важен конкретно проживаемый год, что всегда может стать последним несмотря на твое здоровье. Всегда щедрая на сюрпризы Природа нуждается в присмотре в пристальном наблюдении, в постоянном созерцательном контроле.
Одиночка не «слит» с природой, как утверждают некоторые горожане. С Природой сливаются тихие созерцатели, монахи-отшельники, постигающие суть вещей, поскольку их задача не «просто жить» но постигать и прозревать, сливаться с Абсолютом дойдя до смысла: he is made one with Nature[165]. Созерцание монахов может растянуться на годы. Всякий отшельник созерцатель. Только цель жизни монаха сильно разнится с целью жизни охотника.
Созерцательный порыв и навык тоже коренится в «первобытности», однако скорости созерцаний различны. Увидеть выскочившего на тебя зверя и за полсекунды созерцания проникнуть в суть происходящего, вызвать ответный, совершенно правильный импульс: уклониться и победить. Расчетливый разум на подхвате: определяет изначальную стратегию, в нужную минуту вычисляет, выдает решение борющемуся телу.
Подобный тип «мгновенного созерцательного мышления» является основой психотренинга в дальневосточных школах единоборств. Сократив время созерцания мира до краткого мига озарения заставить организм вести себя «естественно», без участия сознания — на уровне рефлекторных реакций. Нужно мгновенно воспринимать выпады врага и выдавать молниеносный ответ. Более того — навязать свою инициативу — «думать» и действовать быстрей врага. Сознание не отключается, оно сосредотачивается на мгновенном созерцании, т. е. созерцании мига.
Так рыбак созерцает поплавок на воде. Разум его может помыслить о сотне вещей, но стоит пойти поклевке, как следует мгновенная подсечка и серебристый карась бьется в подсачике. Человек постигает суть процесса, «сливается» с ним поскольку действует один. Стать частью Природы возможно только заняв свою собственную позицию-нишу в ней. И охотник, и хищник, и «трепетная лань» встроены в природную экосистему, поскольку занимают «свой шесток». У них собственный тип поведения, свойственный только ему, внешний облик и предназначение. Все элементы экосистемы — конкретные части целого. Часть — не Целое.
Всякое «полное слияние с Природой» лишь заблуждение или абстракция ума. Истинное слияние в умении выжить, умении брать необходимое, использовать «по назначению и предназначению» части Целого тратя лишь достаточные усилия, в том числе и умственные. Разум пригодится для более важных вещей.
Стоя вечером на краю обрыва над излучиной реки горожанин любуется закатом, охотник в том же мете и в тоже время видит плещущуюся в реке рыбу и пролетающих птиц, слышит ревущих в лесу кабанов: звуки потенциальной пища. Краски заката его настораживают или радуют в зависимости от цвета: какому дню быть завтра. Охотник не может укрыться в чреве каменного дома, его шалаш средь леса.
Лишь оценив обстановку, охотник напоследок отвесит достойный поклон солнцу. «Дикарь» тоже общается с Природой, общается с ней постоянно, в основном… через посредников. Всюду поселив духов, охотник придумал множество примет, обрядов, жертвоприношений. Со всяким духом может общаться на равных, говорить, просить, требовать, молить. Будь это дух водопада, ущелья, ложбины, болота, неба. Даже в доме живут домашние божки и домовые. Порой, если отношения с природой глубоко гармонизировались как у айнов, то боги проникают всюду образуя столь удивительные взаимосвязи и иерархии, что человек в этом мире начинает мостится где-то сбоку. Одушевляется и обожествляется все: дом и домашний очаг, даже предметы утвари, даже отхожие места. Всюду свой «дух-начальник» и айн нужду спокойно оправить не может, не пообщавшись с духом отхожего места. Что говорить о мире за частоколом поселения населенном духами плотнее чем Шанхай китайцами.
Проза жизни для первобытных людей. Недаром даже лесные племена живущие общим поселением с большой опаской относятся к сородичам-отшельникам. Природный взгляд на мир заставляет смотреть на животных, как на братьев меньших. «Тоже люди, только рубашка другой», — говорил про зверей Дерсу Узала. Старый гольд обладал редкой душевной теплотой, но подобный взгляд на природу живого может дать «обратный перенос»: убить человека, все равно что убить зверя. Дальнейший путь лежит к человеческим жертвоприношениям, ритуальному каннибализму — темным сторонам язычества. К войнам, взаимному истреблению. Немногие, подобно Дерсу, обладают волей и разумом чтобы в одиночестве возвыситься. Большинство дичает, особенно утратившие первобытные генетические задатки цивилизованные люди не прошедшие курса выживания в экстремальных условиях.
Одичавшие долго не живут. Подобно Робинзону (вернее, его прототипу Селькирку) забывают человеческий язык, теряют людской облик, становятся подобны дикому зверю, рвущему живое мясо руками и жадно пожирающие все без разбора. Хуже шимпанзе. Утрачивается главное преимущество человека — разум, вместе с ним потенциальное превосходство над средой. Конечный результат всех ошибок одиночки один: преждевременная смерть.
Еще одна иллюзия века Просвещения: есть «благородные дикари», в которых лежат зачатки всего человеческого благородства, которые чистой душой внимают природе, невинные словно дети. Есть дикари-«варвары» — воплощение темных сторон природы или утратившие невинность и перенявшие пороки цивилизации, опять же надо полагать от избытка невинности. «Испорченные дети».
«Дикарь» до сих пор успешно эксплуатируемая мифологема западного сознания. «Плохие дикари» служат врагам, подобно гуронам Фенимора Купера, а «благородные «могикане» — нашим. Банальный шаг к разрешению очевидных противоречий путем внесения дуализма, хотя первобытный мир много богаче наших представлений о нем, в том числе представлений автора этих строк. Богаче уж тем, что несет в себе матрицу всех будущих цивилизаций, всей будущей всемирной истории. В том числе ее жестокости «вынужденной» природной и собственно человеческой социально-культурной. Жестокость человека по отношению к себе подобным превзошла все виданное в дикой природе. Сегодня человек гордится своей высокой материальной и духовной культурой, стыдливо задвигая на задний план главные успехи цивилизации: военную технику, всегда сосредотачивавшую самые передовые технические и научные достижения, равно историю и культуру войн.
Робинзонада
Всегда интересно закинуть человека одного в дикие условия и посмотреть как он выкрутится. Очень популярный сюжет в подростковом возрасте, когда тинейджер мечтает наконец освободиться от опеки родителей. Более зрелым читателям-зрителям любопытней варианты замкунтого коллектива. Оно и понятно: семья, работа…
Для исследователя робинзонада остается одной из лучших «лабораторных» моделей, где легче всего исследовать сущность человека, попытаться понять, что за зверь homo sapiens. Поселение, дом, утварь, одежда, еда и питьё оказывается не исчерпывают потребностей человека, ни его возможностей. «Робинзонада» нижний, базовый предел — пища для рассуждений о минимуме необходимого для жизни.
Из этого минимума вырастает все остальное, словно из микрокосма, поскольку малый космос — первичное точное знание о реальном мире пусть и с не очень верными теоретическими обобщениями. Знание о предназначении человека не сформулированное вербально, только чувствуемое и ощущаемое на подсознательном уровне. Как Мегаполис (макрокосм) является на сегодня конечным реализованным знанием о природе человека, его предназначении, увы, столь разнообразно сформулированное в различных скрижалях что разум не в силах уже собрать все знания воедино чтобы отжать умственный экстракт. Чувства в городе приравнены к эмоциям и не имеют никакой силы доказательства.
Маркс утверждал: все достижения Робинзона происходят от уровня производственных отношений, которые тот нес в себе. В ХIХ веке все сделанное Робинзоном еще считалось достижениями. В ремейке «Робинзона Крузо» Жуль Верн в «Таинственном острове» даже фабрики и верфи. Кем был Робинзон у Даниеля Дефо? Горожанином… Построил не дом, но маленький городок на одного человека со стеной-частоколом с бойницами и мушкетами в них. Городок с городскими часами — столб на котором Робинзон вручную отмерял не часы а дни пребывания на острове. Пытался строить корабли и рыть каналы, рубил просеки. Окрест города завел злаковые поля, устроил ферму. Но спать (жить) отправлялся в свой «город». Робинзон оттиснул матрицу не своего социума на дикую природу, поскольку был один и до появления Пятницы ее просто не было социума на который можно ее оттиснуть. Но своего типа поселения и устройства мира вокруг него.
Пришелец из другого («дикого») мира Пятница с удивлением взглянул на неожиданно возникшую цивилизацию. Во многом нелепую на его взгляд, поскольку Пятница естественен для этой среды и большинство робинзоновых штучек казались ему излишними. С его точки зрения для выживания на необитаемом острове требовалось намного меньше и совсем иное.
Во многом умозрительные образы Робинзон и Пятница соответствовали фантазмам века Просвещения: l’homme civil[166] — «человеку просвещенному» и l’homme sauvage[167] — «благородному дикарю». Дикарь благодушно внимал учителю открывая для себя чудеса (вернее — чудесные штучки) цивилизации. По сути Пятница был колонизирован Робинзоном вместе с островом по праву «дикости» аборигена. Для убедительности «невероятной дикости» Пятницы — индеец выведен людоедом, как и его враги. «Невинный каннибал» совершающий один из страшнейших смертных грехов «по неведенью».
Парадоксально, но по сюжету книги каннибалом является и сам колонизатор. Еще до уединения на острове после кораблекрушения Робинзон испытал с избытком опасных приключений в надежде разбогатеть. В одном из них после бегства из мавританского плена продал в рабство мальчишку спасшему ему жизнь. Продал несмотря на слезы своего юного спасителя, поскольку сам Робинзон «был голоден». И плыл Робинзон в жаркие Карибы с целью обзавестись рабами и устроить плантацию.
Необитаемый остров и Пятница понадобились Даниелю Дефо для дидактики: не только Цивилизация провещает Варварство, но и Дикая Природа и Первобытность возвращают Цивилизацию к основам бытия, тем самым «улучшая» и «облагораживая». Умозрительному Робинзону-одиночке понадобилось слишком много, ему потребовалась цивилизация не для просто выживания, но для «полноценной жизни» с его точки зрения. Как говорилось выше прототип Робинзона Селькирк прожил на острове четыре года и утратил почти все человеческие черты. Дефо понимал что на острове надо не просто выжить, но сохранить человеческий облик. Для этого нужно еще что-то кроме еды. «Что-то» — малая модель цивилизации.
Робинзон несет крест цивилизации в дикую природу — «Крузо» означает «крест». Что потребно Пятнице Робинзон даже не принял во внимание. Не случайно Пятница очевидно лучше знавший флору и фауну островов, методы их добычи и употребления почти ничему и не научил Робинзона. «Необходимое» всегда определяется не собственно потребностями некого абстрактного человека — столько килограмм пищи в день, столько-то питья, жилище, одежда, огонь — но потребностями конкретного человека принадлежащего конкретному типу цивилизации. Робинзон цивилизовал остров поскольку не умел довольствоваться малым. Ему потребовалось слишком много. Деньги найденные на остатках затонувшего корабля Робинзона в течение всего времени пребывания на острове никак ему не пригодились, в отличие от топоров, лопат, кортиков, ружей, рома и табака. Однако по возвращению в цивилизацию Робинзон оставил все нажитое на острове наказанным корабельным бунтарям, забрав с собой только золото и сокровища. Книга оканчивается хеппи-эндом. Читатель пребывает в уверенности что Робинзон зажил в Англии богато и счастливо вкупе с Пятницей. Дефо не позволил ему остепениться, послал в последующих томах вновь бродить по свету, занеся между прочим и в Россию, где Робинзон похитил у самоедов золотую бабу. То есть в цивилизованном обществе Робинзону вновь не хватило главного в цивилизации — денег. Однако дальнейшие похождения Робинзона неизвестны широкой публике — они ничем не выделяются среди подобного им массового чтива той поры.
К реальности рассуждения о робинзонаде хоть имеют самое прямое касание, однако о робинзонадах современные «лесные люди» знают иное: каждый человек рожден матерью и у каждого должен быть отец. Ребенок вскормлен молоком и вынянчен, чтобы из кровяного комочка превратиться в существо о двух ногах. Только от родителей или их родственников можно получить знание как выжить в одиночку в лесу, только они проведут его в тот космос где жить одному. Старики нужны детям своим знанием, своим опытом, конечным итогом самостоятельной жизни и размышлений. Главное богатство стариков — мудрость, хотя есть большое подозрение, что человек не может стать мудрым, может только развить, закалить испытаниями, отточить размышлениями разум. По своему мудры дети, среди подростков есть свои «мудрецы», даже средний возраст известен прекрасно мыслящими особями. Особенностью первобытности остается постоянная нужда в приложении максимума возможностей на протяжении всей жизни. Среди детей выживают самые проворные, среди юношей — быстрые и ловкие, среди взрослых — самые сильные. До немощной старости доживают только мудрые. Остальные уходят из жизни как только иссякает их «основной ресурс».
Дети нужны старикам, чтобы прожить старость сытно, в почете, уважении и спокойствии после полной невзгод и приключений жизни. Один из лучших способов быстро вправить юноше мозги, чтобы брал не только силой и ловкостью, но умом и опытом — оправить на годик пожить одному в диком лесу. Будьте покойны, одиночке даже год в Лесу или Степи предоставит множество очень бурных и, большей частью, очень опасных приключений. Experientia docet[168].
| | | | Вернуться к записи на стену |
{"id":"56273","o":30} |
