| | | Написал
В 50-е годы миссионеры в Кении обращавшие в истинную веру масаев, столкнулись со стойким неприятием учениками католических интернатов авторитета преподавателей. Единственно весомыми словами для молодежи были только наставления племенных старейшин. Патеры «разоблачили» перед учениками главный «трюк» старейшин: умение поразмыслив всего минуту составить план удачного набега. Благосостояние масаев зиждилось на поголовье крупного рогатого скота пополняемого угонами у соседей. Святые отцы предложили ученикам понаблюдать, что происходит до того, как старец будет спрошен. Оказалось все его родственники отправляются на разведку, вызнавая все о поголовье, местах выпаса, охране предназначенного к угону стада. Потому старик, после недолгого углубленного размышления выдавал правильный совет, производя на племя неизгладимое впечатление своей непостижимой мудростью. Ларчик открывался просто, большинство учеников испытали разочарование: «старики нас обманывают».
Лишь некоторые изумились: не есть ли подобное поведение истинная мудрость — плод опыта долгой жизни? Точно такие же секреты хранят старики всего мира знающие что и как надо сделать чтобы достичь результата.
Потребность в обучении и передаче необходимого знания создает так называемую «нуклеарную» семью. Человек в ней устанавливает «природный» порядок — прежде всего иерархию. Глава семьи не просто администратор но и воинский начальник поскольку добытчик-охотник, ведущий ежедневную войну с диким зверем. «Главный воин» в семье, ее защитник, охранник территории.
Непреложные законы главенства патриарха, подчинения младших старшим, слабых — сильным, разделение на более и менее ценных членов семьи. Малые дети как то ни жестоко в качестве наиболее слабых, первыми окажутся в «расходном списке», следующие на очереди дряхлые старики. Их содержат до поры пока жесткие внешние условия не сожмут свои челюсти. Тогда закон иерархии вступит в силу: детей отнесут в лес со слезами подчиняясь необходимости или умереть всем, или только младенцам. «В следующем году новых нарожаем».
Так же поступят с ветхими стариками и старухами. Из них выжали все знания, или почти все, а что не узнали, можно позже заново открыть самому. Хоть и жалко родителей, но rebus distantibus[169]. В самых суровых условиях остается только голый костяк семьи: отец и мать. Вечные Адам и Ева перед лицом «закона оптимального выживания» все еще жестокого но уже обретающего рамки разумности, уже отличающегося от «природного», где самки могут вступить в схватку с самцом ради детенышей.
Вопрос о власти первейший, поскольку решает в высшем своем проявлении вопрос жизни и смерти: кому умереть, кому жить дальше. Власть выявляет ценность человеческой жизни, оценку значимости каждого индивида даже для малого общества. Равно столь важную категорию как Свобода, через ограничение желаний человека, подчинение чужой воли и навязывание другим своей. Неволя фигурирует как «свободный выбор», правда в основном для мужчин: всегда можно превратиться в одинокого бродягу, устранив социальное давление, заменив его давлением обстоятельств окружающей среды. В ином варианте придется бросить вызов вожаку и сразиться с ним.
В своем зачатке эти проблемы уже ключевые для личности и социума. Попытками разрешить их человек дошел до страшных мер, так и не разрешив вопроса с «идеальной властью», поскольку его разрешение решает одновременно вопрос «идеального общества» и «идеального человека». В жестких условиях волевой вождь автоматически навязывает свою волю не только сородичам, но и окружающей Природе и соседним племенам.
В своем нормальном, не экстремальном бытовании власть противоположна столь крайним экзистенциональным формам. Для управления нужен не вождь, а старейшина. Эффективность его решений состоит в том, чтобы никогда не понадобился вождь, чтобы не доводить ситуации до крайностей, просто жить в спокойствии и достатке. То есть мудрый старейшина нужен для жизни, вождь — для всех вариантов войны.
«Малой» семьей социум не ограничивается. Человек должен овладеть разговорным языком, а его может дать только «большая семья» (в данном случае термин употреблен не совсем корректно с точки зрения демографии или этнографии) или племя. Именно такой размер социума является «большой оптимумом» выживания. Социум очень похожий на деревню — в нем уже надеваются маски, и уже поблескивают «зеркала» мнения «других». Первобытное племя — большая семья, общественный организм еще не закрепленный очень жестко на земле. Он еще перемещается по своей территории, еще распадается на отдельные клетки нуклеарных семей что могут откочевать в глушь, даже на атомы бродячих охотников-одиночек. Но социум племени уже совокупен.
Единый язык общения, общий мир, общие боги. Племя-государство, прообраз города-государства, вообще любых государственных форм. Уже есть вожди, шаманы, старейшины что тоже можно назвать специализацией, но пока еще это развитие принципов иерархии. Всякий выделившийся не по территориальному, а по профессиональному признаку встает «над» остальной массой, приобретает статус «наиболее ценного». Например лекарь-шаман или мастер по изготовлению кремневых ножей.
«Сознательная иерархия», «первобытная демократия» в фазе обострения мгновенно превращающаяся в «первобытную деспотию». Тяжелые времена наступают едва ли ни каждый год, но так же часто отступают, и вожжи вождизма столь же «естественно», повинуясь природным циклам очередного благоденствия, ослабевают чтобы не лишиться власти совсем. Племя становится «обществом равных»: равных глав нуклеарных семей, общиной, живущей по принципам «деревни del’arte» и «зазеркалья».
Племя это «минимальное человечество» способное к сколь угодно долгому выживанию и проживанию в Природе. На Новой Гвинее до сих пор существуют племена ничего не знающие о внешнем мире. Их orbis terrarum[170] от одного хребта до другого, сходящихся у вершины горы, и до непролазного болота меж хребтами и дремучим лесом в отрогах хребтов. Вся существующая Земля.
Возможно прокладка авиатрассы из Сингапура в Австралию лет 50 назад означала для них изменение мироздания, предзнаменование скорой гибели мира, когда по небу стали летать ревущие птицы железные птицы (хотя железа они не знают), а ночью по небу начали перемещаться красные или зеленые звезды. Поскольку ничего фатального не случилось подобные изменения в мире аборигены восприняли как должное и сегодня рассказывают сказки своим детям о боге на севере каждую ночь посылающем красную стрелу богу на юге, а тот в ответ шлет стрелу зеленую. «И так будет всегда, пока стоит мир». Какие-нибудь забастовки авиадиспетчеров или крах авиакомпании приведут к отмене рейсов, вызвав новые эсхатологические ожидания и социальные волнения в неизвестном миру племени меж двумя хребтами в зеленых джунглях.
Страшно представить если разразившаяся какая-нибудь атомная война (или иная ей подобная) погубит этих людей так и не узнавших за что. Возможно для них всемирный катаклизм явит волю богов, ведь все они, в отличие от нас, готовы к смерти. Явись перед ними люди цивилизованные, дикари примут пришельцев за богов или за инопланетян, что с их очки будет правильным.
Их мир очень мал, но это Вселенная. Мир их под воздействием цивилизации претерпит удивительные метаморфозы, породив совершенно удивительные интерпретации «карго-культов». Если останутся только они во всем свете, то рано или поздно какие-нибудь отверженные смельчаки перевалят через хребты, форсируют болота и начнут заселять Мир заново. Gens una sumus[171].
Экология, будь она неладна!
Дотошные ученые просчитали максимум численности людского рода, в качестве вершины пищевой пирамиды в дикой природе, т. е. если бы сейчас вместо городов и пашен были только леса и степи. Получили 500 миллионов человек. Предел Дикой Природы. Тысячелетия прогресса понадобились чтобы на планете Земля жило в 12 раз больше, да и то половина пухла от голода. Достойный промежуточный финиш!
Те же ученые ввели понятие «экологических» или «биоценозных» войн. Что-то сродни «относительному сельскому перенаселению». Когда слишком размножившаяся людская популяция начинала угрожать всему региональному биоценозу, обострялась межплеменная пищевая конкуренция, «восставал род на род», сходился в беспощадной схватке, выживал сильнейший, людское поголовье уменьшалось как минимум вдвое, гармония пищевых пирамид восстанавливалась. Самые первые войны в жизни человека.
Только чем такие войны отличаются от столкновений шимпанзе? Будь утверждение об «экологических» войнах на 100 % верным, Земля бы до сего времени оставалась бы «планетой обезьян». Шимпанзе как и человек — «вид сбоку» на стройную иерархию «травоядные — хищники». Странный вид животных пожирает все, что съедобно, изготавливает для этого орудия. Универсальный вид, наделенный избыточным разумом. Всеядное существо, подобно кабану или медведю.
Вопрос не академический — вопрос ключевой: о «Добре» и «Зле». Относится ли человеческий вид к хищникам или травоядным? Поскольку затрагивает природу человека, соотношение в нем воинственности и миролюбия. «Всеядность» человека не позволяет четко разделить в нем пропорции, подобно формулам вроде: «человек агрессивен на 30 %, поскольку треть проблем склонен решать конфликтным путем, остальные — мирными».
В южноамериканских джунглях нет столь разумных человекообразных обезьян как в Африке или на Борнео, однако сельва полна жизни настолько, что ее называют «зеленым адом». Даже присутствие лесных индейцев регулирует круговорот на жалких клочках территорий их племен, вокруг на сотни километров может быть ни души. Что-то в теории «биоценозных войн» не сходится. Ведь даже эти разобщенные сотнями километров «зеленого ада» племена воюют меж собой, совершают далекие марши с риском бить убитыми врагами или погибнуть в жестоких условиях похода.
Элементы жесткой «экологической» регуляции несомненно присутствуют и прослеживаются на протяжении всей человеческой, но насколько глубоко их влияние, насколько определяюще?
Пусть сельское перенаселение порождает борьбу за пахотные и орошаемые земли («войну за землю», «войну за воду»), городское перенаселение — кризисы революций или государственную экспансию («битву за ресурсы»). Прав Мальтус? Чем больше людей, тем больше войн. Когда население Земли стали считать на миллиарды, гекатомбы стали миллионными, потери в войнах обернулись десятками миллионов. Таким способом регулируется мировой баланс? «Окинул взором… и душа моя страданием людским уязвлена стала».
Положим мировые войны выравнивают политические и экономические дисбалансы, называемые в политике «противоречиями», подобно грозам выравнивающим разницы электрических потенциалов или ураганам, приводящим в равновесие разницу атмосферного давления. Уместней говорить о неком универсальном механизме, единстве и подобии совершаемых действий. Ведь выравнивание потенциалов одно, война — несколько иное. В торжестве принципа равновесия мы имеем дело с циклическими процессами и саморегуляцией. В войнах сильный побеждает слабого и мир меняется.
Мир людей особенно. Агрессор захватывает колонии, истребляет народы и заселяет их земли. Приносит пусть подобный, но несколько иной тип цивилизации. Можно ли назвать такие войны «прогрессом» или «регрессом»? «Прогрессивными» историки пытаются назвать различные типы войн, вроде завоеваний Македонского, «регрессивными» — разрушение варварами Рима. Или противоположные им марксистские интерпретации: захватнические-«несправедливые» и освободительные-«справедливые». Вся история человечества не слишком прилаживается к сему предмету поскольку подавляющее большинство войн ведется вовсе не по морально-нравственным соображениям.
Рассмотрение нюансов феномена войны не входит в задачу автора, разве в части «войны человека с Природой» то есть биологическом ее аспекте, известном по еще одной терминологической путанице гуманитариев: «Если мы начнем воевать с Природой, она нас сметет. Природа мстит».
Интеллигентская ремиссия первобытных страхов хтонических сил Природы. Так и кажется, что вдруг обрушатся на мирно спящие города из стекла и бетона десять казней египетских. Цунами, ураганы, землетрясения, наводнения, нашествия жаб, насекомых и птиц, засухи, пыльные бури, эпидемии, снегопады и новое наступление ледников — весь грозный и примитивный арсенал «разгневанных духов Природы». Стихии.
Чтобы победить человека, тем паче смести его с лица Земли, Природа должна обладать многократным превосходством, да еще стать сверхагрессивной, да еще специфически агрессивной. Должна накопить чудовищный потенциал катастрофы, чтобы уничтожить столь выживаемый вид как человек, обрушить его разом, заодно сметя и большинство иных экосистем. Тотальная война Природы с человеком, безусловно превратится в тотальное саморазрушение природы.
Природа всегда экономна в своих методах. Если ей угодно будет смести с лица земли доминирующий вид пришедшей к гипертрофии, избавиться от очередных динозавров и мамонтов, то или появится новый вид, или новые формы организации прежних видов. Новые хищники окажутся не примитивней, но гораздо разумней и организованней человека, будут превосходить его во всем. Уже homo sapiens предстанет хтонической «требующей обуздания» силой природы для новых «люденов». Сметет человека не Хаос, а Разум.
Страхи появления подобного Разума очень часто проявляются в фантазиях о Супермозге или Суперкомпьютере, захвативших власть над Миром, например в фабуле всех трех серий «Терминатора». Социалистической интерпретацией этого страха стали «людены» Стругацких.
Пока такого вида не обнаружено, уместней говорить о самом человеке, как суицидальном виде «подорвавшем природное равновесие или вовсе уничтожив окружающую среду…» ну и так далее по буклетам «зеленых», вариантов множество, в том числе техногенных или тех же военных в «атомный век». Разве человека «забывшего» вычистить выгребную яму и однажды задохнувшийся в сортире можно назвать «жертвой мести Природы»?
Заблуждений и иллюзий на счет Природы и Человека у «людей цивилизованных» превеликое множество, и вовсе не из скудоумия или многоумия. Чем дальше удаляется исследователь от предмета исследования, тем больше аберраций, тем больше умозрительных представлений о природе подменяет реальное знание. Пусть он смотрит на предмет через микроскопы и телескопы и накапливает эвересты монографий — он все равно смотрит из уютного и хорошо защищенного домика, имея психологию одомашненного человека. Но даже не в «объективности взгляда» дело. Иллюзии и заблуждения возникают из глубоко реальных потребностей цивилизации.
Всякий раз, на очередном витке развития нарушая баланс (он нарушается, прежде всего, в душе, когда подрывается те ценностные установки, что ныне модно называть «экологией сознания».) между цивилизаций и природой, человек вновь ощущает потребность в восстановлении гармонии, всякий раз продуцирует «идеальные формы» своих представлений о ней. Сочиняет музыкальные циклы «Времена года», создает различные утопии о «естественном человеке», «благородном дикаре».
Пока над сознанием властвовали боги очень многое можно было поместить в «черный ящик» трансцендентности божественного. До поры пока ящик не оказался переполнен. Стоило наступить Возрождению, как вместо единого «государственного» бога со свитой ангелов и святых (армией вторжения на территорию природной и людской дикости) на волю вырвались полчища богов античных — языческих, тоже достаточно цивилизованных, но природному естеству более близких.
Параллельно возник невиданный прежде интерес к устройству мира, к далеким экзотическим краям, к диковинкам. Неожиданно Природа, все живое сделалось невероятно занимательным. Открылось что у таракана 6 ног, а не 8 как считалось почти две тысячи лет. Удивительно, как этого не заметили раньше!? Попросту не присматривались. Первые шаги сделала анатомия, открылась «внутренняя» природа человека. Мир прежде посвященный почти всецело духовно-религиозному исканию, нежданно наполнился природной силой и натиском. Самоуверенная поступь Гаргентюа, восторженно распевающих гимны Жизни и Природе, вскоре обрела себя в витальном духе Барокко.
Вскоре натиск ослабел: открывшиеся дали, горизонты и перспективы сделались привычными, освоенными. Наступил манерный век буколик и пасторалей с пастушками и панами меж тучных стад на зеленых лугах. Таковой природа виделась из Версаля. Барокко подобно сильному но недалекому рудокопу извлекло на свет столько чудес, сокровищ, диковин что россыпи их сияли повсюду. От того обесценились. На смену плотоядной ненасытности Ренессанса, нарочитой грубости Барокко пришло изящество Рококо.
Новую картину следовало осмыслить, вписать в нее новую реальность, и господа Вольтер и Руссо заточили перья. Для своего века плеяда Энциклопедии потрудилась на славу, вписав весь мир в энциклопедический свод. Что возможно систематизировали собрав в Ламаркову систему, что не смогли — заменили иным сводом и поныне действующих иллюзий и заблуждений. Иллюзии оказались просто необходимы: неоязычество свергло с пьедесталов богов, заменив их Природой ставшей и Богом и Храмом, тем самым произведя удивительную революцию в сознании. А революции в сознании всегда сопутствуют социальные революции.
Довольно скоро мир убедился в иллюзорности «природных образов», россыпи сокровищ утилизировал запрятав по ящичкам «научного знания». Вновь открытый природный мир подлежал исчислению, его можно было разобрать на шестеренки как часовой механизм, отремонтировать, модернизировать и собрать вновь, чтоб служил на благо прогресса. Мир классицизма и точной механики, время индустриального наступления на Природу. Вернее, «на окружающую среду».
За долгое «историческое время» человек обзавелся искусственной средой. Пейзаж Западной Европы эпохи Просвещения мало отличался от пейзажа конца Средневековья: обилие мощеных дорог, замки-поместья, мосты, множество прудов и каналов, сплошные пашни, выпасы, бесчисленные конюшни, повозки — медлительный гужевой транспорт. Лесов едва ли больше чем сегодня заповедников и парков: импорт основных продуктов питания дорог и затруднителен, поэтому требовались посевные площади и выпасы, население и промышленность нуждались в огромном количестве топлива. Добыча каменного угля только зарождалась. Леса шли на дрова везти которые за тридевять земель накладно. Освободившиеся вырубки становились полями с рожью и овсом. Гужевой транспорт требовал корма.
Сельско-городскую идиллию предстояло изменить: отрыть угольные и рудные шахты, понастроить фабрик и заводов с прилегающими к ним рабочими кварталами, закоптить небо, всюду проложить железные дороги, понатыкать столбов для телеграфных линий, замостить шоссе, спустить в море тысячи пароходов везших из-за океана все что угодно, в том числе мясо и пшеницу. Предстояло создать промышленную цивилизацию загнав предшествующую в резервации небольших провинциальных городков. Мир в очередной раз изменился действительно став похожим на стальной механизм, поползший по белу свету.
Уже тогда разница между городской цивилизацией и Природой разительно бросалась в глаза. Возникло новое благоговение перед Натурой. Стоило выехать на пикник, что сделалось простым предприятием для многих благодаря новым видам транспорта, стоило вдохнуть чистого воздуха, увидеть зеленую траву и прозрачную воду, как прилив сил давал горожанину понять сколь ценна Природа. Два мира жили в относительном равновесии и с этим мирились. Город считался «фабрикой цивилизации», природа ее «легкими». Пусть Город отравляет, но плюсов у него все равно больше чем минусов. Минусы можно легко исправить сбежав в деревню, на горные воды, на Ривьеру. Наука всемогуща, со временем разрешит все вопросы, преодолеет все трудности, создаст механизмы разрешающие любые проблемы.
На пике промышленной цивилизации наук и плодов их появилось столько, что каждая стала двигаться по своим рельсам, открывая свою дверцу в Природу, вовсе не ведая, что происходит в соседнем «купе», «вагоне», не говоря о других «поездах и путях». Пока зрима отдача человечеству было не до Природы. Тем более что человечество занялось своим «исконным делом»: с помощью машинерии переделывало мир и само себя. Самые совершенные машины человека в те времена за редким исключением в первую очередь предназначалась для войны или для производства вооружений.
Пока кипели мировые войны и революции, шел дележ колоний и ресурсов успели так основательно все загадить что никакие природные механизмы регуляции выровнять баланс уже не могли. Все вокруг оказалось отравлено, убито, разорено, обращено в пустыню или свалку. Чего еще было ждать от людей произносивших: «Природа не Храм, но мастерская» кроме финала «Terra, aqua, aere et igni interdicti sumus[172]». Резонный вопрос обычного человека: «Где мне теперь жить?» слился в непрерывный вопль экологов. Как всякая бурная эмоция экологизм быстро перетек в действие. Или обратное данности: «не строить заводы» (нечто подобное новым луддитам), или продолжение техногенного подхода ведшего к стерильности: «задача мусорящего — построить очистные сооружения».
Появилась еще одна — «зеленая» наука. Еще один класс, структура, партия, движение. В идеологии вновь вернулись к идеям Просвещения. Правда кое-кто пошел «дальше»: к дзен-буддизму и даосизму, к ведическим культам, язычеству, индейским верования. Разброс базовых идеологий показывает что панацеи пока не найдено, поскольку сохраняют методу предыдущих эпох: или научный подход и технологическое решение вопроса, или создание новых идеальных образов. Цивилизация подобна циклам новых штаммов вирусов в чашке Петри: первая колония разрастается, умирает, возникает видоизмененный вид, вновь разрастающийся и умирающий, и вновь сменяемый… Попытки вернуться назад, означают попытку вычислить каким был штамм N n, имея штамм N n+2. Возврат невозможен, и по большому счету всерьез его никто не желает.
Казалось бы перед человечеством стоит не вселенская но очередная локальная задача: в очередной раз обрести гармонию, как достигали ее в предыдущие исторические эпохи. Хотя бы на время и хотя бы в душе.
Но, нет. Сегодняшняя ситуация усугублена казуальными связями, комплексом вины за погубленную природу перед своими детьми и будущими поколениями, перед самой Природой. Более всего (и в этом глубоко скрытый эгоизм) страхом за собственную жизнь. Глобальным незнанием что мы едим, что мы пьем, чем дышим. Не несет ли все это смерть, не содержит ли чего ядовитого, радиоактивного, генетически измененного. Ощущение костлявой руки на горле делает горожанина истеричным и суетным. Он ищет не гармонии в душе, но изыскивает моментальные средств спасения. Какое уж тут спокойное осмысление, да еще при комплексах цейтнота городской жизни. Чем больше человек суетится, тем хуже у него получается.
Время идет, ничего не делается, а что делается то поспешно, без осмысления балансов и гармоний. А четвертая (индустриальная) искусственная окружающаяся среда сменяется новым типом цивилизации. Индустриальное и постиндустриальное общество переходит в общество информационное. Вопрос с достижением гармонии с Природой так и не разрешенный потихоньку уходит в прошлое. Речь уже не о банальном загрязнении окружающей среды (подобная постановка вопроса предполагает ответ очевидно не очень верный: очистка, «стерилизация»), а об изменении природы восприятия и течения психических процессов человека в условиях виртуализации всего окружения.
Каков же выход? Предложений может быть много, но все их можно свести в группы, отражающие мировоззренческий подход различных типов поселений:
«Назад к природе!».
«Пусть каждый (человек, народ, государство) возьмет на себя ту роль, которую он может играть лучше всего!»
«Давайте поделим все природные ресурсы поровну! И будем следить, чтобы никто не нарушал и не превышал»,
«Вперед, к прогрессу! Если Природа не справляется, к черту природу! Индустриально создадим ей замену еще более лучшую».
Всякий тип поселения — тип человеческой психики, согласно законам которой человек не только устраивает себе поселения, но выдает советы вселенского размаха.
Очевидно, что невозможен возврат к природе для большинства, что большинство это хочет вернуться на природу со всеми благами цивилизации.
Что специализация привела к глобализации, где одним отведена роль «золотого миллиарда», а целым континентам отвела роль убогих деревенских дурачков — чадящих индустриальных окраин,
Что консерватизм это, как не крути, консервация, следовательно — усугубление положения.
Что технократия вообще истребит на Земле все живое, приведет планету в «стерильный вид». Не случайно у «самых смелых» фантастов дано зародилась мысль посадить человечество на космолеты и перебраться на «невинную» планету. Дерзновенная мечта! Узнай люди что есть еще где-то во вселенной уголки пригодные для жизни, человечество придет к плачевному результату. Землю загадят вконец и значительно более быстрыми темпами.
Словно подготавливая сценарии такого переселения массовую публику пугают нескончаемыми голливудскими страшилками о вторжении инопланетян на Землю. Но надо беречь инопланетян от нас, а не нас от них. Это человек гробит землю и все живое. Это человек мечтает улететь подальше. «Инопланетяне» — то «Мы» видящие себя в образе «Других». Лучше бы инопланетянам в ближайшем будущем вообще не появляться. Иначе людям конец. Иначе знание об иных пригодных для жизни космических местах заставит смотреть на жизнь на Земле, на историю как на своеобразный «черновик» который можно переписать «набело» на другой планете.
Первая «революция городов»
Что же человек напишет «заново»? Что он вообще может сделать, наново заселяя девственную планету? Что произошло после неолитической революции?
Во времена доисторические движение человеческих стай обуславливалось миграцией крупной добычи. Такие миграции существовали или воспроизводилось вновь до недавнего времени в прериях или саваннах где племена охотников кочевали за огромными стадами бизонов или гну. Первоначальное расселение человечества шло по следам мамонтов. Деление племен напоминало простое деление клетки: от переизбытка размножившихся членов стая делалась малоуправляемой, что снижало эффективность добычи. Возникал локальный кризис, появлялся альтернативный вожак уводивший часть стаи за собой. Нечто подобное роению пчел.
После неолитического кризиса оптимальное количество членов племени определялось количеством пищевого ресурса на территории. Размер территории племени равнялся радиусу охотничьего похода (не более двух-трех дней пути) — ну и соответственно «пи-эр квадрат». Необходимый минимум угодий к которому прилагался «резервный фонд» — какая-нибудь «священная роща». Неприкосновенный запас принуждавший племя время от времени откочевывать на зимовья, уходить в леса заповедные чтобы на основной территории восстановилось поголовье диких животных и растительный потенциал. Минимальный размер племени определялся оптимумом выживания: количеством охотников-воинов способных обеспечить племя добычей и защитить от природных напастей. Максимальная численность популяции всегда определяется количеством самок. В итоге племя оказывалось не слишком большим и постоянно извергало из себя излишек отшельников-одиночек в последствии уводивших за собой женщин. Очень большая естественная смертность вкупе с природными напастями являлась дополнительным ограничителями роста.
Одиночки селились за охотничьим радиусом племени оставаясь в границах его силового поля. Дальний круг проживания нуклеарных семей определял границу племенного расселения. Такое положение существовало пока одиночки одного племени не начали сталкиваться с такими же выходцами из других племен. Одиночкам до поры удавалось договориться друг с другом, но уже возникла межплеменная напряженность заворачивающая вектор разбегания популяции обратно.
Центробежная тенденция замирает, возобладает центростремительная. Одиночки, ища защиты от давления иноплеменных чужаков начинают возвращаться в племя тем самым обостряя внутриплеменную напряженность. Отшельник обладает повышенным уровнем агрессивности — иначе не выжил бы один, привык мыслить эгоистично — тоже необходимый фактор одиночного выживания, поэтому при захвате власти в племени столь же эгоистично мыслит о территории племени. Первые межплеменные столкновения еще мало отличаются от территориальных войн шимпанзе.
Качественное отличие обозначается с выделением нового психического типа: воина. Охотника на людей как высшей степени развития типа охотника. Культура охоты трансформируется в культуру войны. Для эффективного ведения боевых действий воины должны: уделять большое время подготовке оружия и личной тренировки боевых навыков (эффект личного превосходства), изучать приемы боя и ведения войны (эффект тактического превосходства), объединиться в команду (эффект численного превосходства), действиями которой необходимо руководить (эффект умелого командования — преимущества стратегии и оперативного искусства ведения войны). Следовательно для победы нужен предводитель, командир в свою очередь преобразующий строй племени по подобию военного лагеря. Комбинация даже нескольких эффектов позволяет одерживать уверенные победы в войнах — Так при подавляющем численном превосходстве можно не особо беспокоиться об умелом военачальнике, хотя история войн показывает, что умелый полководец и малым войском может рассеять огромные армии. Но именно концентрация всех эффектов делает войско наиболее сильным. Следовательно все племя — победителем.
Военная метаморфоза привносит в племя большую социальную стабильность и большую вариабельность. Диктатура вождя согласуется как с военной демократией (в случае гибели вождя в бою ему необходима мгновенная замена, чтобы не нанести ущерба всему войску) так и «со стратегическим планированием» боевых действий, для которого необходим «генеральный штаб», то есть совет старейшин. Обостряется нужда в стариках-хранителях мудрости, знаний, опыта. Происходит первое разделение труда — «умственного и физического», а вовсе не «третье», как принято считать по Марксу-Энгельсу. Постепенное «выделение умственного труда» началось гораздо раньше. Когда человек ощутил потребность в развитой фантазии и в формах ее воплощения: искусстве, знаниях, религии. Параллельно начинается «отделение ремесла». Человек стал нуждаться в охотничьем оружии, предметах ловли зверя, одежде и утвари для хранения припасов, воплощенной в орудиях фантазии.
Большую часть археологических находок периода неолита составляют кремневые ножи, топоры и наконечники стрел, достигшие столь высокого мастерства обработки, что сегодня невозможно воспроизвести его технологию. Последний мастер кремневых ножей — южноамериканский индеец — умер в 1915 году. Чтобы возродить методику, правильно рассчитать сколы слоев кремния понадобилась сверхсложная компьютерная программа, включившая в себя столько операций, сколько необходимо для производства самого компьютера.
Война потребовала совершенствования орудий убийства, теперь от оружия зависела не только судьба добычи, но сама жизнь воина. Произошла «обратная конверсия»: хорошие боевое оружие (лук, стрелы, копье, дротик, нож, праща) способствовало более эффективной охоте.
В племенах происходит накопление воинов, поскольку одиночкам все труднее нейти незанятые угодья. Было ослабшее благодаря воинской дисциплине внутрисоциальное напряжение вновь начинает возрастать по мере истощения племенных охотничьих угодий. До поры племя готово терпеть нужду и жить впроголодь лишь бы собрать больше воинов способных племя защитить.
Ухудшение условий жизни конденсирует заряд напряженности. Агрессия выплескивается вовне. Появляется новый тип войны разрешающей не столько межплеменные территориальные споры, сколько внутренние противоречия племени. Объективный фактор «первобытного перенаселения» порождает первичную геополитическую экспансию. Она встречается с аналогичной экспансией других племен.
Война требует пресловутого «излишка запасов». Раньше племя нуждалось в сезонных запасах пищи чтобы пережить неблагоприятные для охоты и собирательства зимы, еще в небольших экстренных запасах на случай природных катаклизмов. В ином случае усердие в накоплении могло обернуться подрывом экосистемы, как с мамонтами, истреблением «своего промыслового стада». Теперь потребен дополнительный запас на случай войны, долгого похода, равно запас и для оставшихся в племени женщин, детей и стариков не могущих полноценно добывать зверя.
С другой стороны наличие аналогичных запасов у врага делало войну привлекательной с точки зрения захвата добычи. Вред своим угодьям начинает компенсироваться за счет угодий противника. Война становится элементом глобального «экологического регулирования». Зверь уходит на территорию побежденных где сильно уменьшилось количество воинов-охотников с территории победителей, где охотники не только сохранились, но начали активно размножаться. Человек в очередной раз активно регулирует экосистему.
Война начинает приносить добычу, очищать от конкурентов угодья. Появляются пленные. Прежде всего женщины становящиеся «младшими женами» воинов, первыми рабами, которым поручаются тяжелые и грязные работы. Они же исполняют важную биологическую роль: в замкнувшееся на себя племени привносится свежий генофонд, давая необходимое генное разнообразие — защиту от вырождения. В итоге захват пленниц приводит к новому всплеску популяции. Гибель на войне мужчин приносит лишь временный эффект ослабления антропогенного прессинга на экосистему до появления следующего поколения. Подобный довод делает столь же ограниченным применение теории «биоценозных войн»
Все сильней ощущается тенденция на первый взгляд иррациональной «идеологической войны» — войны как порождения природы человеческого социума, поскольку возрастает роль религии как единой идеологии.
В разделение «умственного и физического труда» включается каста шаманов-жрецов (их роль несколько шире собственно идеологии, но об этом ниже в разделе «Мудрость болезни»). Анимизм переходит в язычество, появляются «специализированные боги». В отличие от ранее наделенных душой объектов природы возникают абстрактные боги — проекция человеческих качеств во вне: боги войны, боги удачи (прежде всего в охоте и войне). Абстрактные «зло и добро» воплощаются в злых и добрых богах не ассоциируемых ни с одним из предметов и явлений окружающего мира. У племени образуется не только свой идентификационный признак — собственный язык, но и духовная (мифологическая) общность — религия. Свои священные и запретные места, где боги являют свой лик, где с ними можно общаться, договариваться, молить об удаче и делиться с богами добытой добычей. Свои мифические первопредки. Тотемные животные. In rebus bellicis maxime dominatur Fortuna[173] и человек всеми способами хотел заполучить эту удачу в руки («умолить Судьбу»), управлять ей, хотя бы с помощью запредельных сил.
Мифотворчество превращается в идеологическое оружие, поскольку миф концентрирует морально-нравственные и социальные императивы, выстраивает картину мира с определением цели жизни человека и социума, равно способами достижения этой цели. Миф представляет обобщение нравственных ценностей, за которые можно пойти на смертный бой. Идеология превращается в один из главных ресурсов войны. Хищные инстинкты, алчность и кровожадность первобытного воина дополняются мощнейшими стимулами стойкости и самопожертвования: борьбой за нравственные ценности, защитой не себя лично, но семьи, рода, племени, языка, своих богов. Самоотречение во имя высшей цели позволяет выдерживать невероятные трудности походов, голод, боль, переступить инстинкт самосохранения и презреть смерть. Презрение к смерти значительно повышает боевые качества воина, становится залогом его победы даже над численно значительно превосходящим врагом[174].
Стойкость мифа, его действенность апробируется на главном «испытательном стенде» — на войне. В роль идеологии и лежащих в их основе мифов будет только возрастать, что приведет в дальнейшем к религиозным и идеологическим войнам.
Если войны начали влиять на экосистемы, то естественным образом затронули ядро этих систем, вершину пищевой пирамиды самого первобытного человека. Организация жизни военным лагерем, доминирование воинской психологии приводит к войне как modus vivendi[175]. Воинская доблесть не может быть только декорацией, игрой. Как выразился Мао по несколько иному поводу: «У каждого поколения должна быть своя война». Иначе сами понятия «воин» и «военный лагерь» теряют смысл. Поэтому возникли и существуют походы за тридевять земель на первый взгляд абсолютно бессмысленные, поэтому война может стать неким ритуалом, но обязательно с реальными человеческими жертвами. Порой, до первой и единственной жертвы, как ведутся по сей день войны у папуасов Новой Гвинеи. Или «войной цветов» ацтеков требовавших от подвластных народов защищаться используя в качестве «оружия» против нефритовых ножей и деревянных дубинок… орхидеи.
Заменив внутрисоциальные конфликты соперничеством воинов, чаще всего реализовавшихся во внешних конфликтах, война сделалась неотъемлемой частью жизни. Теперь она должна вестись для внутреннего единения племени, для стабильности воинского сообщества, иначе неминуемо перерастет в войну гражданскую. На новом витке кризиса агрессивная природа человека излилась наружу, обеспечив мирное существование внутри замкнутых социумов. Ранее устойчивый мир «первобытного коммунизма» обеспечивался реализацией агрессивной природы человека через насилие над крупной добычей, фактическим состоянием войны с дикой природой. Иного способа люди не знали, поскольку не нуждались в нем. Только кризис мог стать стимулом к новой революции, и кризис этот наступал — «военно-продовольственный»
| | | | Вернуться к записи на стену |
{"id":"56272","o":30} |
