| | | Написал
От чего отделились земледелие и скотоводство? От охоты и собирательства? В логике «первого разделения» (по Марксу) не достает ключевого звена. Прямой путь выяснения обстоятельств «трех разделений труда» оказывается самым сложным и терпит крах.
Стоит вернуться к извергнутому из племен «избытку жизни» превратившемуся в ватаги агрессивной молодежи. Их банды для «легитимных поселенцев» становятся дополнительным фактором агрессии окружающей среды. Нуждающиеся в пропитании молодцы вынуждены добывать ее на чужой территории, тем самым вступать в конфликт с автохтонным населением. С другой стороны удальцы оказались ненужными ни своим племенам, ни чужим. Если не считать племена недавно потерпевшие поражение в войнах и нуждающиеся в пополнении военной силы.
Простейший способ добычи для таких ватаг состоит не в выталкивании одиночек с их угодий — что хватает одному человеку или одной семье недостаточно для банды — но нападение на поселения и заполучение добычи: излишков на случай зимы, бедствия, войны. Формируется новый тип войны — «экономический», то есть ведущийся исключительно ради добычи.
Фактор дополнительной агрессии заставляет племена еще сильней укреплять поселения, развивать дружины. Для нового витка мобилизации и милитаризации нужна пища, увеличение ее запасов. Возникает острая потребность в новых источниках пропитания, скорейшем воспроизводстве и длительном хранении. Мясо животных можно хранить в живом виде, причем у человека накоплен опыт приручения собак и использования их на охоте и охране жилищ. Почему бы ни сделать этот опыт всеобъемлющим?
Есть отдельные места произрастания плодоносящих деревьев (но их плоды скоропортящиеся, для длительного хранения непригодны), почему бы ни защитить рощи от пищевых конкурентов из дикой природы. Злаки и зерновые оказываются еще более подходящими для культивации поскольку идеальны для длительного хранения, всегда пригодны в пищу и для посева. Первобытный человек прекрасно понимает причинно-следственную связь явлений природы, и в частности ведает тайну рождения колоса из зерна. В условиях очередного пищевого кризиса вызванного перманентной агрессией и войной сельское хозяйство становится революционным выходом в получении стратегических пищевых запасов.
Скорей всего сельское хозяйство родилось из поисков способа надежного хранения пищи, в свою очередь вызванных острой необходимостью такие запасы иметь. Поймать здоровое животное гораздо трудней чем раненое, сложнее чем убить. Но люди шли на трудности, поскольку сохранить мясо сложней, чем живую дичь. Появление привесов и потомства от плененной живности, приручение диких животных к кормежке натолкнуло на мысль о регулярном животноводстве. Путь земледелия более сложен. Оно, вероятно, зародилось в жарком и влажном климате. Когда хранимые злаки начали вновь прорастать, стал очевидным способ: лучшее место хранения зерна — земля, которая через треть-половину года принесет зерен много больше, чем было спрятано.
Увеличение пищевых запасов в поселениях делает их еще более притягательным объектом нападения. С другой стороны возросшая агрессивность доходит до известного предела грозя превратиться в самоистребление рода человеческого. Направленный вовне социума вектор агрессии заполнил весь мир, сделав главным принципом жизни homo homini monstrum est[177]. Возникла острейшая необходимость вновь загнать агрессию внутрь социума, где она окажется под контролем. Что удается с «открытием» классового разделения и появлением классового антагонизма.
Одним из вариантов зарождения первичного неравенства представляется победа банды над воинами племени, захват власти с последующим обложением покоренных продуктовой повинностью. Победители становятся завоевателями — чужаками, вынужденными укрыться в собственном защищенном поселении расположенного внутри уже существующего. Иной вариант — обложение победителями данью племени побежденных.
Подобную ситуацию но в розовых тонах Руссо назвал «общественным договором»: воины «обязались защищать» земледельцев в обмен на производимые теми продукты. По Руссо «общественный договор» однажды был нарушен, что привело к социальной несправедливости. В действительности общественного договора никогда не существовало. Захватчики в силу необходимости вынуждены были защищать приобретенные владения и своих данников от себе подобных соискателей.
Подобный вариант чреват быстрым регрессом к statu quo ante[178]. Настоящего воина практически невозможно превратить в раба, он скорей предпочтет столб пыток и смерть, чем стерпит позор рабства. Очень сложно обложить данью воинственное племя на длительный срок. Поэтому единственным выходом у завоевателей остается истребить или изгнать аборигенных воинов и занять их место в племени. Тогда все возвращается на круги своя, племя вновь обретает «первобытность» поскольку вновь делается сбалансированным. Впрочем, данный силлогизм верен только для обществ одной формации. Если объектом агрессии становятся более развитые общества, то их захват ведет к регрессу несколько иного рода. Например, ватаги удальцов — викингов оставили глубочайший след в истории раннего средневековья.
Чтобы появился эксплуатируемый класс необходимо накопление более «спокойного» генетического материала. Под защитой гордых и воинственных бойцов должны выжить и воспроизвестись мужчины склонные к копанию в земле, к корпению над глиняным горшком, к спокойному ужению рыбы. Должно произойти окончательное «разделение умственного и физического труда» — выделение не только вождей (управленцев), старейшин (учителей), жрецов (идеологов и врачей), но отделение целого класса профессиональных воинов от «тягловой массы». Но что такое отделившаяся от племени ватага как ни самая характерная часть этого разделения? При удачном случае ее можно нанять для войны с кем угодно. Что имело место на протяжении всей истории воин, отчасти сохранилось и сегодня в институте наемничества и «частных охранных бюро»
Возможен еще один путь, скорей всего ставший самым распространенным. Ватаги молодых воинов оказывались меж двух огней: между силовыми полями двух племен. Победить каждое в отдельности они не имели возможности. С другой стороны, выйдя из поселения удальцы уже несли умозрительное клише конечной цели своей жизни: они должны обосноваться в поселении, обзавестись жилищем, женами, проживать в сытости и достатке до конца своих дней, что возможно только при обзаведении потомством согласным кормить папашу. Осуществление мечты возможно только при нахождении оптимального места поселения. Ключевой поворот истории на этот раз определялся географией.
Место поселения покинутого племени прежде всего зависело от пищевого богатства окружающих угодий, поэтому располагалось в их географическом центре. Война привнесла новые условия: появились стратегически выгодные места для ведения военных действий, ключевые точки контроля над территорией и передвижений по ней. Достаточно было поставить укрепленное поселение у какого-нибудь брода, выхода из долины, перемычки между реками, озерами — и маленькая крепость уравновешивала шансы небольшого войска в борьбе с гораздо более сильным противником. Особо ценным качеством новой крепости оказывалась ее неприступность, поэтому новым наиболее выгодным местом поселения становится труднодоступный холм, доминирующий над окрестностями. В отличие от прежнего места «в долине» где в лесах больше живности, чем на холмах, а в широких реках больше рыбы, чем в горных ручьях.
В военном отношении возвышенность дает несколько преимуществ над противником: обеспечивает широкий визуальный контроль над большой территорией и перемещениям по ней, ее атака требует больших затрат физических сил и проистекает медленно. Наоборот атака с возвышенности легка и стремительна. В стратегическом плане холм имеет важный недостаток: обычно нет воды. Впрочем, даже хилый родник может обеспечить водой небольшой гарнизон, не говоря о глубоком колодце.
Устроив форт, ватага прежде всего приступала к производству оружия: необходимо еще добыть женщин, обеспечить себя съестными припасами. Первым ремеслом становится оружейное, вторым — керамическое. Ценность провизии, ее сохранность приравнивается к цене жизни.
Ремесло и высокая степень организации являются ментальными структурами из которых вырастает Город. Стремление заполучить стратегические, оперативные и тактические преимущества в борьбе с воинами иных племен ведет к совершенствованию оружия и оборонительных сооружений. Что развивает ремесла; улучшает индивидуальную подготовку воинов (во многом они схожи с отшельниками-одиночками, способными себя защитить в любой ситуации); требует выстраивания воинского строя, управления, тактических приемов боя, что приводит к многоступенчатой иерархии. На первых порах только в бою — подобно пиратским ватагам. Позже закрепляется как обычай. Не вожди и старейшины, но бандитские атаманы становятся первыми ханами. Они привносят новые повадки в племена откуда вышли, провоцируя «разложение первобытнообщинного строя». Ремесло и власть (предтечи Искусства и Империи) рождают Город
Это уже город первых градостроителей строящих поселение ради поселения — укрытия. Его населяют воины-ремесленники, он пока зависит от окружающего мира. По характеру (племя покидал особый психологический тип индивидуала-отшельника), по возрасту (молодые), по боевым возможностям, по судьбе все члены шайки схожи словно отраженные в зеркале. Единое сознание, единые цели и задачи порождают единый образ жизни и мысли. Они уже вошли в «зеркальный лабиринт».
Градостроители обзаводятся женами-пленницами, потомством от них. Остается ликвидировать последнюю жесткую зависимость от войны — продовольственную. Новое поселение становится центром кристаллизации в перенасыщенном растворе кишащем молодыми воинами-изгнанниками из племен, поэтому определенное, порой довольно длительное время может за счет привлечения ресурса новых воинов жить грабежом. С неизбежным взрослением коренных воинов обзаведшихся семьями, грабеж ради продовольствия становится все более трудным и рискованным делом. Гораздо проще поселить вокруг такого города земледельцев и в обмен на выделенный надел обязать их кормить горожан.
Еще один классический тезис связанный с «производительными силами» объясняет отсутствие рабства в первобытном строе: дескать, производительные силы были столь неразвиты, что военнопленный мог прокормить только самого себя, потому держать его было невыгодно и пленных попросту убивали. Но уже по определению охотник-воин должен был прокормить не только себя, но и свою нуклеарную семью. То есть еще как минимум трех человек: жену сына и дочь. Теоретически «взамен» своей семьи пленник мог прокормить семью эксплуататора, но здесь возникала «нерентабельность» иного свойства. Уже отмечалось что воина очень сложно обратить в раба и заставить работать, тем более охотится на просторах леса. Отпустить опытного охотника в лес да еще с орудием лова, означает выпустить на свободу воина с оружием, зная что бывший пленник затаил обиду, следовательно отомстит.
Зачем своими руками создавать врага? Пленных убивали именно за несгибаемость характера, за невозможностью заставить добывать и из-за необходимости кормить. Пленный превращался в пищевую обузу, к тому же очень опасную, думающую только о побеге и мести. Доверь такому мотыгу — неизвестно еще воткнется она в землю или тебе в живот. «Поневоле» прибегали к «вынужденному истреблению» если не имели возможности выменять пленника у его сородичей на что-то ценное. Например на попавшего в плен сородича.
Иное дело обращать в рабов женщин, в последствии детей от них, равно захваченных у врага младенцев, детей, незрелых юношей не прошедших инициацию. Сызмальства приучать к повиновению, к тяжелым, недостойным воина работам и послушной манере поведения. Растить породу «крестьян».
Обычай поголовного истребления племени побежденных врагов существовал еще в эпоху Чингисхана: щадили только мальчиков ростом «ниже оси телеги». Повзрослев, такие пленные забывали свое происхождение и не таили мыслей о мести. Из сильных детей воспитывали воинов, из более слабых — рабов. Обычай этот нашел активное развитие при формировании гвардии янычар в Османской империи.
Значение института рабства вообще сильно преувеличено. В древнем Риме максимальное число рабов никогда не превышало одной пятой населения империи. Прямое принуждение раба всегда сосуществовало бок о бок с феодальной (оброк, барщина и личная зависимость при наличии личного хозяйства) и деспотической (государственное тягло и налогообложение) формами эксплуатации. Проще поселить безвольного человека на землю, дав ему жену и хижину, чтобы забирать большую часть выращенной им еды. Ни в какой лес он не убежит, поскольку у него нет воли, нет навыков выживания в Дикой Природе. С другой стороны: есть гарантированный собственным тяжким трудом кусок хлеба, кров над головой, какая ни есть но защита хозяина от «чужих», радость секса и некая социальная гарантия в лице детей, которые в старости худо-бедно но прокормят престарелого родителя.
Стратегически выгодно расположенный город имел вокруг себя мало хороших угодий (лучшие давно заняты племенами), а ему требовалось получать с них не меньше продовольствия, чем давали угодья богатые. Владелец рабов мог выступать организатором сельскохозяйственного производства, присваивать весь урожай или приплод-привес, мог поселить «на землю» младшую жену или воспитанного в подчинении подростка. Вариантов множество.
Первоначально сельское хозяйство по параметру «трудозатраты — результат» не было столь продуктивным как охота или собирательство (поскольку и злаковые культуры и животные являлись дикими, взяты прямо из природы, агрикультура только родилась, что предопределило ее крайнюю примитивность и низкую урожайность, навык ухода за скотом тоже был невелик), но давало важнейшие преимущества: человек более не зависел от контроля над большой дикой территорией — хватало клочка возделываемой земли. Не зависел от миграции диких животных, от совокупности случайных факторов имеющих для охоты большое значение. Он получил пусть минимальный, но стабильный источник пищи, всегда имел ее запас и возможность ее воспроизводства по своему усмотрению.
Новые поселения приобрели несколько стратегических факторов. Прежде всего сократился периметр обороны. Для прокормления одной семьи охотников требовалось минимум несколько десятков квадратных километров дикого леса, а для племени — несколько сот квадратных километров. Теперь для семьи хватало одного квадратного километра сельхозугодий (пашня плюс сенокосы-выпасы для скота), для городка — несколько десятков. Для обороны меньшей территории, да еще под защитой укрепленного и выгодно расположенного города требуется гораздо меньше воинов, что способствует успешной выработке военной стратегии: сочетанию обороны, контрнаступлений и дальних походов.
Еще одним важнейшим фактором стал «крепкий тыл». Надежность обеспечивалась укреплениями, запасами провианта, ремесленным производством оружия и снаряжения, сельскохозяйственными угодьями с работающим на них крестьянами.
Ко всем прилагалась новая форма организации усилий: дисперсное распределением агрессии от ее сосредоточия (воина) на три равновеликие части. Воин еще долго оставался охотником, но теперь натиск на дикую природу ослаб, компенсируясь давлением крестьянина на возделываемую землю. Но теперь воин давил на крестьянина, чтобы держать его в подчинении силовым внутрисоциальным принуждением. Избыток агрессии изливался на чужие социумы.
Очевидно что давление на каждую из трех сторон в три раза слабее чем ранее направленное только в одну сторону — на агрессивную грабительскую войну. В дополнение к войне человек полиса заполучил целый букет новых видов спирально закрученных внутри социума войн: «экономическая» (грабительская) война трансмутировала в классовую; «геополитическая» превратилась в «политическую» (внутриполитическую) впитав в себя архаику межродовых и семейных конфликтов. Власть, сила, богатство, роскошь концентрирующиеся внутри полиса становятся все более привлекательной добычей для воинственных и эгоистичных обитателей самого полиса.
Следует учитывать «созидательной вектор агрессии» направленный на строительство, ремесла, науку, искусства, торговлю, письменность. Немаловажным «громоотводом» прежней агрессии помимо классового противоречия, стала внутриклассовая борьба за власть: заговоры, вооруженные перевороты.
В результате первой «революции городов» очередной кризис развития оказался преодолен. Возникла очередная «гармония»[179]. Парадоксальным образом bellum omnium contra omnes[180] велась в конечном итоге pro mundi beneficio[181], поскольку породила мирные профессии землепашца и ремесленника, поколения их не воинственных потомков ныне составляющих большую часть населения Земли. Создала города, в конечном итоге — цивилизацию[182]. Ничего удивительного: очередной вариант проявления более общего закона иерархии в биологических сообществах. При установлении социальной иерархии внутри сообщества снижается уровень внутривидовой агрессии. На этот раз иерархия получила не только социальную, но и территориальную привязку и разделение типов поселения «на город и деревню». Следует отметить что человек на этом этапе социальной эволюции всего лишь догнал общественных насекомых миллионы лет знавших разделение на рабочих особей, воинов, маток-управителей и трутней. «Социальный прогресс» в очередной раз только повторил уже множество раз «обкатанную» Природой оптимальную социальную схему. Вновь торжествовал первейший природный принцип универсализма.
Еще один из реализованных вариантов «старения» ватаги молодых отщепенцев, основавших поселение состоял в метаморфозе в торговый город. Сначала продажа оружия, потом и строительных навыков тем же племенам с дальнейшей аккумуляцией в городе различных ремесел. Стратегически важный контроль над территорией дает еще одно немаловажное преимущество — контроль над обменом, а, в последствии и его концентрация в руках горожан. Первоначально обмен велся стратегическими товарами: металлами, оружием[183], керамикой для хранения еды. Солью поскольку соль самый простой и надежный консервант, сильно увеличивающий продовольственный потенциал племени. Особенно военный поскольку в походах оптимальным питанием воина (вес, калорийность, питательность) всегда были сушено-соленые мясо и рыба. Лишь позже в номенклатуру обмена добавились остальные ремесленные изделия и продовольствие. Поскольку мало шансов выжить у племени, самостоятельно не способного обеспечить себя пропитанием, в межплеменном обмене продовольствие не играет особой роли. Зато очень важно при обмене с городом.
К более поздним временам относятся следы наркотиков. Возможно тогда же предметом торговли стал алкоголь, следы которого обнаружить трудно. Алкалоиды, очевидно, употреблялись в медицинских (лечение ран и заражений), анастезирующих и опьяняющих целях для преодоления чувства усталости, страха, психотропного средства снятия стресса. Т. е. наиболее подходили для «полевой медицины».
В «первой революции городов» альтернативы Городу Иные варианты без сомнения тоже имели место: классическим военным приемом является маскировка. Поэтому ватаги занимали и труднодоступные или хорошо укрытые места, создавая там классические «логова разбойников», пример которого можно увидеть в фильме Куросавы «Семь самураев». Но тактический выигрыш приводил к стратегическому проигрышу: у обитавшего там разбойника оставалась только одна перспектива — погибнуть рано или поздно, поскольку состарившись он сильно уступал молодым воинам. Слишком хорошие укрытия оказывались слишком неудобны для воспроизводства и развития. Накопленные богатства шли прахом. Выжили только города. Тем не менее, разбойничьи логова с известным постоянством воспроизводились на протяжении всей человеческой истории, претерпев различные метаморфозы от партизанского лагеря до воровской «малины».
Именно Город явился революционным выходом из военно-продовольственного кризиса, приняв на себя роль демпфера агрессии ставшей излишне агрессивной среды. Рассеянные банды молодцов теперь концентрировались в нем, ослабив дисперсный прессинг на всю территорию. Опасность оказалась локализована, строго привязана к месту, что определило вектор угрозы. В спорах между двумя племенами появилась третья сторона, пребывавшей в стратегическом равновесии. С ней можно было договориться или дать укорот силой. Третья сторона дала племенам возможность дипломатического маневра, возможности выбора союзника в борьбе с главным врагом, отдав за это часть добычи или захваченных угодий побежденного.
В свою очередь город использовал дипломатическую игру активней и чаще, поскольку концентрировал воинов воюющих только лично за себя и за свою шайку, а не за какие-то там общие интересы племени, семьи, тем более за божественные указания и заповеди. Даже занимая территорию несколько сот квадратных метров, скрывая за валом, частоколом или каменной оградой только один общий дом воинов Город представлял качественно иной психологический тип мировосприятия: сообщество индивидуалистов объединенных только единой внешней целью, понявших что можно жить иначе, не играя в игры обычаев племени. Кристаллизовавшись в бродячих ватагах новый («зеркальный») психотип нашел свою материализацию в новом, приспособленном под себя типе поселения. Что предопределило двойственность природы города: вольность городского населения, подобное положению воинов в обществе «военной демократии», и сосредоточие власти воинского вождя. В последствии из этих эмбрионов развились и демократии, и тирании городского типа.
Индивидуализм стал новым принципом, перенесся на социум. От общинных заповедей жизни ex providentia majorum[184], от внутриплеменной «деревни del’arte», через театр воровского сообщества возник мирок будущей провинции. Пока еще воинственный, с выпяченным наружу эгоизмом, отвергшим старые первобытные представления о морали, нормах поведения и ведения войн, и еще не выработавший новых устойчивых обычаев и правил нового образа жизни. Поэтому вероломный, коварный, жестокий. Dolus an virtus quis in hoste requirat?[185]
Озабоченный собственным выживанием Город в значительно большей степени оказывался заинтересован в разжигании войн между племенами, в их взаимном ослаблении. Ватаги жили и кормились войной: наёмничеством, мародерством, разбоем, данью, захватом пленных ради выкупа. Потому в дипломатии руководствовались принципом duobus certantibus terjus gaudet[186]. Еще более обострилась потребность в решительном вожде, в мудрых, искушенных в военных переговорах старейшинах.
Стратегически Город выиграл. Поскольку племена пребывали в стабильном состоянии в размере своей численности завися от пищевого ресурса занимаемой территории, а город постоянно накапливал силы принимая излишек горячих голов и свободных рук. Став сосредоточием силы, город начал распространять Власть. Заодно новый сельскохозяйственный тип цивилизации. Дикая природа отделенная от «цивилизованной», теперь могла «вернуться» только в виде пустынь, как нынешняя Сахара пришла в некогда процветавший край, где человек мотыгой и плугом уничтожил плодородные почвы. Тому способствовали и климатические факторы — переход ранее влажного пояса в засушливую зону рискованного земледелия. Возможно из-за изменения наклона земной оси.
И тогда произошла следующая метаморфоза: от выбора выгодного в военно-стратегическом плане места поселения, цивилизация перешла в фазу глобального стратегического выигрыша новых типов поселения. То есть для сельскохозяйственной цивилизации требовался уже не только неприступный замок, но и урожайная земля вокруг него. Дальше — больше. Выигрывал тот сельскохозяйственный социум, который занимал наиболее плодородные почвы. Теперь столичный город оказался в подчинении занимаемой территории, в ее центре, как раньше племя занимало центр охотничьих угодий. Конечно с учетом приобретенного военного и торгового опыта, навыков расположения пунктов обороны и обмена. Новым стратегически важным фактором стало удобство управления подчиненной территорией. Столица должна быть по возможности «удобной во всех отношениях»
Круг замкнулся. Холмы, водные преграды, каменные отвесы теперь можно создавать искусственно: валы, рвы, стены, башни. Хватало бы рабочей силы, которой теперь становилось в избытке, поскольку с территории занятой полями и пастбищами могло прокормиться в десять раз больше пейзан чем раньше кормилось охотников-рыболовов.
Взлет «бандитских первогородов» оказался кратким мигом в истории цивилизации, но мигом ослепительным.
Дальнейшие шаги человечества, по мнению автора, более согласуются с общепринятыми теориями. Город превратился в «универсальный рецепт» выживания и процветания. Его подобием обзавелись и «базовые племена», образовав дальнюю охотничью периферию, позаимствовав сельское хозяйство, составившее ближний сельскохозяйственный круг. Переняли собственно город — укрепление — столицу, как защиту всех соплеменников, сосредоточие ремесла и торговли, обитель власти и силы. Рецепт преодоления кризиса оказывается универсальным.
Так или иначе но воинственную стадию первобытнообщинного строя прошли практически все живущие на Земле народы, породив как череду бесконечных войн, так и «перековку мечей на орала»: изобретя сельское хозяйство, выделив ремесла, управление, науки и искусства, создав первые Города. «Искусственную», собственно человеческую среду.
Город живет специализацией, специализация порождает неравенство. Вслед за ним приходит эксплуатация. Дальнейшим магистральным путем развития является распространение агрессии города вширь. Там уж и рабство, и феодализм, и восточная деспотия. Шествие на пути городского прогресса продолжается до сих пор.
Кризис породил множество первичных форм будущих «формаций». Стройная марксова «пятичленка» выводит последовательную смену формаций. De facto она состоит из шести «членов»: первобытнообщинный строй, рабовладение, феодализм, восточная деспотия, капитализм, коммунизм. Однако все формации стартовали из одной точки то доминируя, то латентно сохраняясь внутри иных формаций в виде идеологий. Через всю историю Средиземноморья со времен доисторических проходят торговые города (в основном республики) строивших свое процветание на торговом капитале. Древняя Финикия и средневековая Венеция разбогатели на торговле солью.
Рабство и феодализм известны с тех же пор и пережив периоды расцвета сохранились до наших дней на периферии цивилизации. Если рассматривать заключение в тюрьму как форму цивилизованного рабства на срок заключения — то повсеместно, а условное наказание по месту проживания под надзором полиции, как феодальную санкцию демократического общества, то можно считать, что обе формации благополучно дожили до наших дней в самом сердце современной цивилизации.
Тезис распространяется и на восточную деспотию если строить ее аналогию с бюрократическим аппаратом развитых стран с современной системой налогообложения до 70 % доходов граждан и корпораций в пользу государства. Справедлив он и для коммунизма начиная от «первобытного коммунизма» до всех форм реализации идеи на всех этапах мировой истории.
Природа человеческая не меняется — лишь развивается. Поэтому все присущее ей сейчас уже заложено в зародыше первобытности.
Смысл жизни в первом приближении
Совместить все полярные взгляды на природу невозможно, как невозможно совместить Мегаполис и Дикий Лес. Как невозможно совместить все типы мышления, как невозможно соединить воедино четыре типа темперамента. Таковые попытки дадут или совершенно неврастеничную личность или полного кретина. Высшее знание лежит не в плоскости четырех углов психики, а в ином измерении сознания. Сознании «над». В знании «для чего и во имя чего».
Всякий вопрос разбивается о скалу «во имя чего?» и «есть ли он, высший смысл, замысел, или все так течет себе и течет?». Если нет замысла тогда ничто не имеет значения, вся история человека, всех видов, всей Жизни не имеет значения. Роение мошек. Если же конечный замысел существует, то пока он не реализуется нам его до конца не постичь. Если «замысел» воспринимать с религиозных позиций, то можно превратиться в фаталиста и плюнуть на все: «Будем реалистами, ничего лучше Страшного Суда нас не ждет».
Допустим, есть во всем смысл, замысел и умысел. Ведь находят отдельные люди смысл своей жизни, даже высший ее смысл находят. Следовательно есть он во всем, в каждом мгновении, в каждой былинке, в каждом вирусе. Все равно, что роение броуновских частиц. Такая мелочь этот высший смысл: что есть, что нет.
Если в желудок человека попало шесть дизентерийных палочек, то все они почти наверняка переварятся, если восемь, то одна почти наверняка выживет и начнет размножаться. Тогда человеку прикованному к кровати и судну, будет все равно сколько у него внутри развелось этих палочек: миллион или миллиард. Все равно дристать. Статистика смысла жизни бактерий. Если мы горим о смысле Жизни на Земле, то в праве ли отказывать в таковом любому проявлению живого. Человек выйдя на скотный двор, может упереть кулаки в бока, взглянуть на некую хрюшку и уверенно заявить: «Смысл жизни этой свиньи быть сегодня съеденной». И будет прав. Только бы не вышел кто иной и не глянул на этого человека оценивающе…
Если бы не эволюция порождающая все более сложные, все более сознательные формы жизни, то можно бы успокоиться. Если бы не геологические эпохи, не культурные слои, исторические этапы, смены типов цивилизаций, рукотворные шедевры, памятники взлетов человеческого духа. Если бы можно было махнуть на все рукой, промолвив: «Omnia vanitas[187]».
Non fingendum aut excogitandum, sed inveniendum, quit natura faciat aut ferat[188]. За время своего существования вид homo sapiens успел поработать в «мультипрограммном режиме». Был катастрофической силой уничтожившей крупных травоядных, поспособствовав вымиранию мамонтов что расплодились, словно динозавры в каменноугольную эпоху тем самым первый раз изменив облик планеты. Взгромоздился и долго стоял на вершинах пищевых пирамид, регулируя биоценозы. Приручил скот и покрыл стадами просторы бескрайних степей, сильно видоизменив степную флору и фауну. Засеял поля злаками, распахав оазис, кое-где создав удивительные цивилизации, а кое-где оставив после себя пустыню. Свел под корень большую часть лесов на суше, заменив их пашнями и выпасами. Понастроил городов, дорог, даже отвоевал куски дна у моря, устроил орошаемые террасы в горах. Вновь круто изменил облик планеты, даже геологию оболочки, создав антропогенные геологические «культурные» слои — отложения цивилизации. Нарыл шахты и карьеры, набурил скважины, выдал на гора горы углерода, накапливаемые миллионами лет, равно серы, железа, редких металлов и минералов, словно накапливая исходный материал для всплеска новых форм жизни. Сильно изгадил атмосферу, создал искусственную флору и фауну, умудрился взорвать атомные бомбы и рассеять на гигантских территориях радиацию. О пейзаже и говорить нечего: в очагах цивилизации он стал городским. Биоценоз человек больше не регулирует, он сам себе биоценоз с собственным индустриальным сельским хозяйством.
Много чего натворил человек причем на разных этапах выступая то как катастрофический разрушитель, то как созидатель, как охранник дикой природы и преумножитель жизни, как блюститель природных законов и самый отъявленный их нарушитель. Очевидно что человек действовал на многих этапах и во многих случаях по совершенно разным программам. Если встречался с неограниченным ресурсом, то вел себя как «первобытный коммунист», а при жестком ограничении всех ресурсов пытается жить в гармонии со средой, и все же попытался заменить природную среду искусственной, создать цивилизацию и «зажить по-человечески».
Существо универсальное, инструмент абсолютный не в собственных руках (это очевидно), и не в божьих (что скорой всего). В руках Жизни. Остается понять зачем этот универсальный инструмент нужен Жизни, что невозможно узнать пока нет ответа, зачем нужна сама Жизнь. Такой вопрос является сущей абстракцией для Человека, поскольку отводит ему роль сержанта бесчисленной армии. Человек же привык ставить себя Caput mundi[189], что самонадеянно, но очень практично.
Большей частью человек или оглядывается назад или озирается вокруг себя. Касательно будущего он более всего озабочен вопросом, как сохранить и преумножить. Были светлые головы познавшие наверно в чем смысл жизни и навевавшие золотые сны о прекрасных, столь же светлых и разнообразных будущих. Только скептики говорили: все это зря, что это сказки для детей рассказанные с единственной целью чтоб в своем беспросветном настоящем люди вконец не отчаялись, не оскотинились, но бодрились стройными рядами маршируя навстречу заре. Тысячелетние марш-броски к светлому будущему неизменно заводили в тупики, вызывая все большее уныния из которого выводил и строил в колонны очередной пророк.
От чего-то рассуждения о смысле жизни хороши в двух случаях: у тихого камелька в зимнюю ночь или под дулом пистолета. В последнем случае мысли коротки как полет пули, хватает лишь сказать себе что ты лично прожил жизнь не напрасно… или наоборот.
У огонька спокойней. Со стаканом глинтвейна после ужина из зажаренного на вертеле фазана политого чем-то очень пахучим, с покалыванием уставших за день мышц шерстью толстого свитера, под мерное покачиванье кресла-качалки, под вой ветра с горных вершин за толстыми бревнами коттеджа, меж непринужденно текущей беседы с разогретым винными парами соседом «случайно» оказавшимся профессором социологии и доктором философии рассуждающем о «конце истории» и «финале философии», выстраивающего силлогизмы под блеск глаз в полумраке, блеск глаз девиц приглушенно и придурковато хихикающих, ничего в разговоре не понимающих, но кажущихся обольстительными. Под все это философское спокойствие на ум приходят удивительные мысли, суть которых проста: «что еще человеку надо? Nulla est homini causa philosophandi, nisi ut beatus sit[190]».
Потрескивание поленьев в камине пробуждает вспоминания о совсем ином вечере в тайге, когда заваливаешься в стойбище среди ночи ужасно довольный, что выбрался из этой круговерти, а казалось бы полная безнадега. Крепчающий мороз, вой волков вдали и скрип снега под лапами кружащей неподалеку росомахи, торопливое перебирание примерзающих к ладоням латунных гильз: пули и картечь в карман, дробь в сумку — не пригодится. Колдовство проводника ханта над безнадежно сломавшимися мотонартами. Все это было час назад, а сейчас ты уже греешься у маленькой поленицы дров зажженной прямо на земляном полу, прихлебываешь суп-бульон вылавливая из него куски мяса белой куропатки, сознавая что уже сутки ничего не ел, в жизни не ел ничего вкусней такого мяса. И слушаешь рассказ спутника-ханта своим соплеменникам, как ловко застрелили выдру, еще пару белок. И так вскользь: засели в болоте, поломались, но все обошлось. Про хищное зверье ни слова. Старик хант в углу кивает головой и цокает языком, в его прищуренных хитрых глазах проблескивают искры знания: «Пустяки, в жизни и не такое бывает».
Сильнее крепкого отдающего дымом чая, горячей еды, огня и душевного тепла простых людей тебя греет сознание: не замерз, не сожран дикими зверьми, что все обошлось очень удачно. Думаешь еще: «У этих людей такое счастье почти каждый день». Primum vivere, deinde philosophari[191]!
Два очень похожих по температуре за окном и по погоде вечера, а какая разница! Закрадывается подозрение, что там в тайге ты знал о жизни больше и понимал ее глубже чем среди замысловато сплетенных доказательств и безупречно выстроенных силлогизмов. Уж не забыли мы что-то подобно Zauberlehrling[192]. Забыли нечто не позволяющее нам понимать простые вещи. Можем ли сказать подобно Экзюпери: «Я понял: солнце, лес, поля».
Воистину, в первобытном обществе есть все, что будет, но в руках у них нет почти ничего. Этого «ничего» достаточно, чтобы жить.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. МУДРОСТЬ БОЛЕЗНИ
Сколько сказано-пересказано о детских и старческих болезнях. О болезнях вообще! Миллионы томов, библиотеки в фундаменте медицины. Институты, научные центры, клиники, учебные заведения, профессура, звания! Монстр, монолит! Есть, конечно, уязвимые места для критики: рак, СПИД, гигантские расходы. Но это так — мелочи, поскольку каждый аргумент побивается козырем: они вылечивают, они врачуют, сохраняют и продлевают жизнь, борются с эпидемиями, вытаскивают людей с того света пачками, с помощью горы накопленных за тысячелетия знаний.
Не ведающий основ медицины простой смертный покорно опускает голову стоит почувствовать легкое недомогание непонятной этимологии. Предчувствие неизменно подкатывает что-то нехорошее, в душе шевельнулся страх смерти. Незнание подогревает страхи. Если недомогание не отступает, переходит в боль — человек со всех ног мчится к врачам, если есть чем бежать. Бежит от тайны своего организма.
Если вылечили, тем самым указав способ врачевания, то при возвращении симптомов больно может заняться самолечением. Сам себе лекарь. Знаток, эксперт познавший болезнь на собственной шкуре. Facile omnes, cum velemus, resta consilia aergotis damus[193]. Особенно человек любит лечиться от насморков и простуд. Здесь у каждого свой собственный рецепт, своя метода. Но, как говорят мудрые китайцы: «Человек властен против болезни, но не властен против судьбы».
В описании феномена болезни важно не впасть в крайности, первейшая из которых сугубо медицинская, глубоко профессиональная. «Симптом — болезнь — лечение». Нет слов, пожалуй, это самый разумный подход, для тех, кого все, или почти все, в жизни устраивает. Равно для вставших на край. Методологически постулат медицины прост, но реализация его сложна и трудна чрезвычайно. Постулат этот: «причина — следствие», позволяет все в жизни разложить все по полочкам, разгрести по кучкам мусора. Вжик! — болезни детские, вжик! — инфекционные, вжик! — гинекология. Medicina fructuosior ars nulla![194] Вжик! — онкология. Стоп! Прагматика данности, конкретики болезни превалирует, равно как смирение с болезней (со смертью?) и противостоящего смирению страха. Есть болезнь — надо лечить, иначе рано или поздно окажешься во гробе. Просто и понятно, остается доработать кое-какие мелочи.
Монстр медицины наступает как одно из главных благ общества потребления. Как часть высокого уровня жизни здоровым образом и подобием жизни, санитарией и гигиеной, напрочь изводящей всю микрофлору и микрофауну экологической стерильностью и гринписовским радикализмом. Что здесь критиковать — все правильно: вырезаются опухоли, вживляются искусственные органы, множатся «стволовые клетки», клонируются «здоровые» гены, заглатываются монбланы и эвересты таблеток. Результаты налицо. Бодрые западные старики в основной массе умирают не от сопутствующих старости болезней: не от инфарктов или раков, просто без всяких видимых причин, словно останавливаются однажды заведенные часы, как растворяются тени при ярком свете. По традиции в диагнозе смерти ставят привычные аномалии, не может же медицина публично расписаться в своем незнании. Но факты говорят сами за себя: продолжительность жизни растет, смерть приходит к старикам во сне, непринужденно и безболезненно. Превосходно! О чем говорить? Don’t treat me!!![195]
Иная крайность: человеческая природа. При-рода — вселенная организма, столь возлюбленная Востоком и Средними веками. Природу здоровья надо трактовать как гармонию, а болезнь — как нарушение вселенского равновесия. Функция врача не собственно лечение, но внесение во вселенную недостающих элементов, монад, смыслов. Акт уравновешенья вселенских весов. Natura sanat, medicus curat morbos[196]. Тоже неплохо! Дальневосточный арсенал акупунктуры, йогические практики телесных тренингов против душевных недугов, духовные практики против хворей телесных, аптеки экзотических трав, камней, животных, насекомых, целебная пища, диеты, медитации.
Где-то посередине гнездятся, несут яйца и зреют в этих же гнездах новые подходы вроде фрейдизма и неофрейдизма, исчисляющих зарождение болезни в трещинах психологических стыков сознательного и бессознательного. Генетика тоже хороша непроходимой казуальностью: наследственная предрасположенность, врожденность, видовые изменения, адаптация к среде и мутации, «эгоистичные гены». Замечательно!
Только вот я, ничто же сумляшийся, существо слегка генетически побитое (увы, как и большинство в наш век развитой генетики, все заглянули в бездну своего генетического корда), переболевший тяжелыми и легкими инфекционными болезнями, раненый тяжело, обмороженный (но не слишком), не раз потравленный химикалиями, токсинами — бутулинами, лекарствами, алкоголем и еще черт знает чем, то хромающий, то хватающийся за сердце, то за живот, то за замигренившею голову, по утрам харкающий табачным дегтем с кровью, с нездоровыми зубами (чем бы вас еще припугнуть?), ах да! с явными признаками ожирения, и проч., проч. Так вот! Я НЕ ЗНАЮ хороша ли болезнь или плоха. Да, не знаю!
Хвастать хворями не стану, хоть врачи меня поймут. Они то измучены легионами ипохондриков и псисхосоматиков сверх всякой меры. Врачи знают что «состояние болезни» в современном обществе есть более состояние психики а не тела, что страсть лечиться лечится психотерапией а не лекарствами, что будучи не излеченной рано или поздно перейдет на тело.
Кто-то вспомнит о магической силе прививок и вакцин. Но большинство покрутит пальчиком у виска и ехидно спросит: «Чего хорошего в болезни?»
Действительно, чего в ней хорошего? Был человек здоров и весел, румян и бодр, вдруг сделался бледен и немощен, слезлив и вял. Болезнь вырывает нас из класса здоровых, низводя до категории ущербных. Все знают, уверены, надеются: «это временно». На время взрослый «человек сам по себе» низводится до положения дитяти или старика и по социальным законам всех обществ к нему обязаны проявить снисхождение, окружить заботой, осыпать лаской, организовать уход, питание, лечение, оградить от потрясений, тяжестей работы, забот, предоставить покой. Слаб человек, даже самый сильный слаб! Отчего не укрыться на время в категории убогих, стать любимым всеми? Почему бы обратить заботу на себя, замкнуть вокруг койки больного круги суеты, придать людям веса в своих глазах, предоставить ближним счастливую возможность проявить милосердие и власть (какое милосердие без власти?). Ты выздоровел, и все стало по-прежнему. Хотя немного иначе.
Ладно, не слаб человек. Силен как бог. Здоровье его обращено наружу в бурный поток жизни, здоровый увлечение жизнью, играется ее внешними атрибутами: добычей денег, женщин, еды, власти. Здоровый человек — человек суетный. И тут откуда не возьмись болезнь! Значит — боль, страдание. Etiam innocentes cogit mentiri dolor[197]. Боль заставляет быть осторожным, носить собственное тело, как драгоценную ношу, каждое резкое движение мучительно. Фокус внимания обращается во внутрь. Прежде всего, ощущаешь, что ты — живая душонка а не какой-то ходячий робот. Затюканный и затырканный, тюкающий и тыркающий но человек! А какова радость быстрого избавления от боли, особенно долгой и сильной. Счастье! Одна из самых больших радостей на свете. Всякий может припомнить как у него убийственно разболелась голова и не проходила весь день, или ныл зуб. Вдруг таблетка, укол, проста перемена атмосферного давления — и человек понимает как относительны его представления о жизни и ее ценностях, о радости и счастье…
| | | | Вернуться к записи на стену |
{"id":"56271","o":30} |
