БУТЫЛКА В МОРЕ
совет неизвестному юноше


I

Полно, мальчик! Мое одиночество радо
Безымянным и горестным песням твоим,
Хоть устали глаза и трудиться мне надо...
Но довольно о тех, кто ушел молодым:
Позабудь Мальфилатра, оставь Чаттертона;
Ты грядущий святой своего пантеона,
Но забудь и себя. Мы займемся иным.

II

Когда видит Моряк, что смывает обрубки
Изувеченных мачт нарастающий вал,
Что корабль на весу невесомей скорлупки,
Что с теченьем и штормом он зря воевал,
Что расчеты рассудка уже бесполезны
И бессмысленно спорить с безумием бездны,  – 
Он спокойно бросает разбитый штурвал.

III

Эти массы воды его судно раздавят  – 
И глядит он брезгливо на их торжество,
Моряки со стихией морской не лукавят:
Он почти уже мертв, да и судно мертво.
Есть минуты – душа прекращает боренье,
Тот, кто мыслил, надеется лишь на прозренье:
Только твердая вера поддержит его.

IV

Молодой Капитан в этот шторм одичалый
Сделал все, чтобы верных матросов спасти.
Бриг несет и несет на индейские скалы,
Дали меркнут, подмоги во тьме не найти.
Он смирился, он молится, он обращает
Мысль к тому, кто вкруг полюса Землю вращает
И ведет сквозь экватор земные пути.

V

Что ж, последней заботой, отнюдь не бесцельной,
Остается спасенье заветных работ:
Драгоценней алмаза журнал корабельный,
Неуемная мысль, одинокий расчет,
Карта волн, когда буря их пасти ощерит,
И подводных камней, что снесут ему череп,  – 
Завещание тем, кто по следу пойдет.

VI

Он еще записал: «Нас теченьем уносит,
Мы погибнем близ Огненной страшной Земли.
Нас к Востоку стремит и на скалы отбросит.
Правьте к Северу; северней мы бы прошли.
Оставляю заметки о наших работах,
О созвездьях на этих высоких широтах,
Да хранит их господь в беспредельной дали!»

VII

Холодней и Бесстрастнее Мыса Туманов,
Сан-Диего и Сан-Ильдефонсо мрачней,  –
Этих пиков у входа в пролив Магелланов,
Что как траур кастильский меж пенных зыбей,  – 
Он бутылку берет, выбирает надежней,
Между тем как полет корабля все тревожней
И теченье что коршун – круги все тесней.

VIII

Он любуется спутницей долгих скитаний,
Гладит матово-черный тускнеющий бок,
И печатку с гербом благородной Шампани,
И от реймской струи золотистый потёк;
Он глядит, вспоминая без вящих усилий,
Как торжественно эту бутылку распили
За счастливое плаванье в море тревог.

IX

Славный праздник! Легли они в дрейф на распутье:
«Шапки снять! – он скомандовал. – Выпьем! Пора!»
Кто где ни был – на мачтах, на баке, на юте,  –
Отвечали внезапным веселым «ура».
И улыбка зари паруса золотила,
И была в этих криках свобода и сила,
И к родимой земле их помчали ветра.

X

Смолкли крики, послышался плеск Океана.
Вспышки счастья сверкали им в пене Аи.
Каждый Францию видел сквозь грани стакана,
В каждом сердце о Франции грезы свои.
Кто-то видит отца – к очагу его тянет,
Сын все в море, и стул его так и не занят
За обедом пастушеской дружной семьи.

XI

Кто-то видит Париж, где от слез помутнело
В старом компасе ясное прежде стекло;
Дочь железку подносит к нему то и дело,
Чтоб магнитную стрелку назад отвело.
Кто-то видит Марсель, и жена чуть не пляшет,
И на пристань бежит, и платком ему машет,
Прямо в море вбегает, но в море тепло.

XII

Как сильны суеверья любви несказанной!
Шепот сердца понятнее всех голосов...
Что нам басни науки, посул их обманный,
И куда нас влечет без конца ее зов?
Мы спешим в западню, к берегам незнакомым,
И снежинки надежды слипаются комом,
Чтобы тут же растаять от жарких перстов.

XIII

Триста храбрых! О, где они, дети надежды?
Шторм втолкнул их в ловушку теченья, и вот
Клочья мокрой и грязной матросской одежды
Поутру с них индейский багор оборвет.
Офицеры погибшие первыми были,
Когда мачты во мгле топорами рубили,  – 
Только десять осталось теперь из трехсот.

XIV

Капитан еще смотрит куда-то далече,
Где искал он на полюс безвестный пролив.
Но вода по колена и хлещет на плечи,
Руку к небу он поднял, бутылку схватив.
Судно тонет, он гибнет, но с блеском во взоре
Он бутылку бросает в открытое море,  –
Он приветствует Завтра, которым он жив.

XV

Он мечтает с улыбкой, что в хрупком сосуде
Его имя и мысль до отчизны дойдут,
Что прочтут о неведомом острове люди,
Что они о звезде незнакомой прочтут,
Что Господь позволяет бездушной стихии
Поглощать корабли, но не мысли людские
И что смерть победит сей скудельный сосуд.

XVI

Вот и все. И да сбудется воля господня!
Бриг потоплен, и море сомкнулось над ним.
То с Востока, то с Запада волны сегодня,
И бутылка плывет по просторам шальным.
Нет, не ветер попутный в морях ее водит,
Но она от ковчега все дальше уходит,
Ветвь оливы несет к побережьям родным.

XVII

Возникает свечение льдин голубое,
Плотный белый покров нарастает на ней,
И кружат ее черные кони в прибое,
Но зима отгоняет усталых коней.
Ждет бутылка во льдах перемены великой,
Когда вскроет тюрьму ее день огнеликий
И поднимет на линию теплых морей.

XVIII

И однажды, когда в Океане безмолвном
Кругозор был тропическим блеском объят,
По алмазным, жемчужным, лазоревым волнам
Шло невольничье судно, огромный фрегат.
Вдруг мелькнула бутылка, и даже злодеи
Тотчас подняли вымпел сигнальный на рее,
Мигом шлюпку спустили, а сами стоят.

XIX

Но доносится пушечный выстрел Корсара,
И торговец рабами без боя бежит.
Все в погоню! Палач не уйдет от удара!
Пусть на дне его остов прогнивший лежит!
Поднимает он шлюпку поспешно и робко,
Как детеныша в сумку свою – двуутробка,
Пар клокочет, и бриз паруса ворошит.

XX

Вновь одна в Океане, как точка в пустыне,
Где мерцающим маревом воздух повис,
Бесконечно блуждая по водной равнине
Открывает Бутылка ненайденный мыс.
Минул год, как по миру она проплывает,
Горло туго морская трава обвивает
И зелеными лохмами тянется вниз.

XXI

Наконец над Флоридой бушующий ветер
К нам, на берег французский, под дождь затяжной,
Приволок эту склянку в убогие сети,
Что раскинул рыбак под бесплодной скалой.
Он ученого ищет, находку приносит,
Не посмел ее вскрыть, но сказать ему просит,
Что же в ней за таинственный черный настой.

XXII

Что за черный настой? Ах, рыбак, для науки
Он божествен: ведь это напиток умов,
Он настоян на мысли, искании, муке;
И, коль скоро ты выложить был бы готов
Нам песок золотой из земли Мексиканской,
Горсть индийских алмазов, жемчуг африканский,
Стоил меньше бы твой драгоценный улов.

XXIII

Погляди на восторг – непритворный, невольный!
Слава нации людям воочью видна.
Всюду пушечный грохот и звон колокольный,
Сотрясаются крыши, ликует страна.
Честь подвижникам знанья – не битвы кровавой,
Нынче мы их венчаем посмертною славой,
И на стенах начертаны их имена.

XXIV

Честь и слава открывшим незримые грани
В человеке, в природе, в душе и уме,
И в законах Добра, и в Искусстве... Познанье  – 
Бездна света, и он не погаснет во тьме,
Что забвенье, гоненье, бессмыслица злобы?
Что морские пучины, пески и сугробы?
Древо славы растет на могильном холме.

XXV

Вот маяк, что превыше ливанского кедра,
Он сияет нам всем, следопыты Земли!
Так идите же против теченья и ветра,
Чтоб сокровища мысли мы все обрели.
Не потонут они и в волнах Океана,
Если вы повторите слова Капитана:
«Да хранит их господь в беспредельной дали!»

XXVI

Правый Бог – Бог идей, не бессильной печали!
Если в нашей душе завязался росток
И мы щедро познаньем ее удобряли
И пожали свой плод в предназначенный срок,  – 
Пусть в нем весь аромат заповедной долины,
Бросим наше творенье в людские пучины,
Приведет его в гавань всевидящий бог.