| | | Написал
Судьба Смоленского архива – зеркала большевистского тоталитарного режима
автор Чернявский Георгий - Доктор Исторических Наук -
Sep 23, 2014
39
0
ПОДЕЛИТЬСЯ
Facebook
Twitter
Продолжение. Начало в №17/221
Если же правопреемник также не существует (или его невозможно найти), дело ограничивается одним разрешением – руководства самого архива.
Но в данном случае фондообразователь существовал – им являлся Смоленский обком советской компартии. Это, однако, не только не упрощало, но осложняло ситуацию. Ведь не к смоленским же партийным чиновникам следовало обращаться американским историкам и другим исследователям за разрешением пользоваться материалами в целях объективного анализа советской действительности, то есть, с коммунистической точки зрения, в целях антисоветской пропаганды!
В конечном итоге вопрос был разрешен довольно просто и остроумно. В середине 50-х годов Национальный архив США публично сообщил, что в нем находятся документы Смоленского партийного архива, которые проливают свет на истинный характер коммунистической власти, ее террористическую политику и т. д.
Это был своего рода “пробный шар”, и его “запуск” увенчался полным успехом. Советская пропагандистская машина ответила “гневным протестом” против “очередной империалистической провокации”, заявив, что никаким архивным фондом из Смоленска американцы, мол, не владеют, что этот фонд на самом деле находится там, где ему следует быть, то есть в Смоленском обкоме партии.
Такое нерасчетливое заявление советских официальных властей развязало руки руководству Национального архива США. Коль скоро советские власти отказались от фонда, возникло юридическое основание для предоставления его исследователям только с санкции самого архива. Со второй половины 50-х годов “Документы Российской коммунистической партии Смоленской области” были предоставлены для использования американским и другим западным исследователям.
Первым историком, широко использовавшим смоленские документы, был профессор Гарвардского университета Мёрл Фейнсод, опубликовавший в конце 50-х годов книги “Как управляется Россия” и “Смоленск под советским управлением”.
Фейнсод впервые использовал большевистские партийные документы для анализа советской истории, ибо западным исследователям вход в архивы КПСС был строжайшим образом запрещен. Использование документов Смоленского партархива происходило, таким образом, “с черного хода”. Оценивая этот комплекс документов как “зеркало советской действительности в том виде, в котором она проявлялась в провинции”, ученый убедительно показал, как Россия превращалась в тоталитарное государство.
Вслед за этими работами появились десятки книг и статей по отдельным вопросам советской истории с обширным фактическим материалом из названного архивного фонда. Его использовали крупнейшие специалисты – Ричард Пайпс в трудах по ранней советской истории и Роберт Конквест в знаменитой книге “Большой террор”.
На базе Смоленского архива создали свои труды и многие другие историки. Например, Кенет Слепьян рассмотрел в своей прекрасно документированной статье жесткую структуру власти “по вертикали”, которая не оставляла возможностей для какой-либо самостоятельности и порождала огромный поток всяческих писем и отчетов о разного рода работе, проделанной, на самом деле, только на бумаге. Профессор Дэниэл Броудер посвятил свою работу трагическому периоду коллективизации на Смоленщине, в частности голоду, 1932 г., который он оценил как “судный день” аграрного реформирования советского социализма. В этот период, делал вывод Броудер, большевики развязали подлинную гражданскую войну против всего деревенского населения.
В 70-е годы в западной исторической науке появилось так называемое “ревизионистское” течение, сторонники которого, опираясь на документальный материал, стремятся показать, что советские реалии были значительно более сложными, нежели просто тоталитарный режим, охватывавший все сферы жизни страны.
Представители этого направления также использовали Смоленский архив. Изучая и комментируя его документы в своих книгах и статьях, они не стремятся к реабилитации большевистской власти, но в то же время обращают внимание на то, что далеко не всегда тоталитарная схема в полном объеме реализовывалась на практике.
Интересные суждения можно встретить, например, в трудах профессора Калифорнийского университета, известного специалиста по советской истории Джона Арчибалда Гетти, который считает, что массовый террор конца 30-х годов был результатом не только происков Сталина и его ближайшего окружения, но и борьбы в рамках самого партийно-советского аппарата и противостояния центра и провинции. Безудержный и во многом неподвластный центру размах репрессий свидетельствовал, по мнению Гетти, о слабости власти. Сталинский режим был слишком слабым, чтобы быть тоталитарным, делает вывод этот автор.
Здесь не место полемизировать с ученым. Тем не менее, автор этих строк, опубликовавший ряд работ, посвященных истории коммунистическом режима в СССР, в частности, в его сопоставлении с национал-социалистическим режимом в Германии, и считающий, что этот режим носил тоталитарный характер с самого своего возникновения (разумеется, тоталитаризм при этом рассматривается не как некое застывшее, неподвижное явление, а как динамический феномен), не может не выразить своего несогласия с выводами Гетти, полагая, что они совершенно недостаточно им обоснованы.
Тем более, однако, интересно, что изучение одного и того же документального комплекса в свободном обществе порождает разные мнения, творческие дискуссии, общее углубление научного поиска.
Все эти работы, повторим еще раз, были тем более важны, что западные специалисты к советским партийным, а также важным государственным архивным фондам категорически не допускались.
Советские пропагандисты весьма однообразно отвечали на все публикации с использованием Смоленского архива. Таковых документов не существует, все это фальшивки, все это плод воинствующего антисоветизма и антикоммунизма, – неустанно утверждали лживые московские чиновники. Но в самом советском руководстве и, тем более, в органах, руководивших архивами в СССР, отлично знали, что это не так, что американские исследователи работают с подлинными документами, ценность информации которых не может быть поставлена ни под какое сомнение.
Появились и статьи с характеристикой самого архивного фонда. Его историю изучил и опубликовал подробный материал уже упомянутый профессор Калифорнийского университета Д.А.Гетти. Сравнительно подробно имел возможность изучить эти документы и использовать их в своих книгах и статьях автор данной статьи.
Работу над фондом существенно облегчил детальный и весьма квалифицированно подготовленный путеводитель по нему, изданный Национальным архивом Соединенных Штатов в 1980 г.
Что можно узнать из документов архива?
Смоленский архив составляет 541 дело общим объемом свыше 200 тыс. листов документов. Иначе говоря, каждое дело – это довольно толстая папка, насчитывающая в среднем более 350 листов. В фонде представлены все периоды большевистской власти с 1917 г. до начала советско-германской войны. Наиболее широко документы освещают период от начала сталинской насильственной коллективизации сельского хозяйства (1929 г.) до принятия конституции 1936 г. – ему посвящены 278 дел.
Предельно кратко расскажем о содержании документов Смоленского архива.
Их анализ показывает, что оказавшаяся в распоряжении американских ученых ценнейшая документация отражала, по существу дела, все важнейшие этапы, стороны и проблемы советской действительности 20-30-х годов, начиная с правящих московских кругов и заканчивая жизнью в отдаленной сельской местности. Это не может удивить, если вспомнить, что в советских условиях компартия являлась подлинным правительством в центре и на местах, что ее материалы, следовательно, касались как политических и хозяйственных дел, так и работы судебно-следственных и карательных органов, культуры и просвещения, и, разумеется, идеологической индоктринации населения.
Директивы всесоюзного центра
Наибольший интерес среди всех рассматриваемых нами документов представляют материалы, которые мы выше назвали “нисходящей” перепиской, то есть разного рода директивы и указания.
Среди материалов, присланных из общепартийного центра, необходимо выделить письмо Сталина и Молотова (май 1933 г.) относительно арестов, проводившихся в Западной области РСФСР (в то время административным центром этой области был Смоленск), многочисленные директивные письма ЦК и личные письма Сталина и других высших иерархов с указаниями по разнообразным хозяйственным и политическим вопросам, в частности, по поводу расправы с инакомыслящими.
Весьма интересно и показательно, например, секретное письмо по поводу подготовки первого “открытого” показательного судебного процесса над Зиновьевым, Каменевым и другими бывшими крупнейшими партийными боссами, обвиненными теперь в шпионаже, диверсиях, связях с нацистской Германией, с “Иудушкой” – Троцким и т. п. Это письмо называлось “О террористической деятельности троцкистско-зиновьевского контрреволюционного блока”. В нем произвольно утверждалось, что Каменев и Зиновьев готовили покушения на руководителей партии, “в первую очередь, на т. Сталина”, что секретарь Ленинградского обкома Киров был убит по решению “объединенного центра троцкистско- зиновьевского блока”, что Зиновьев и Каменев “окончательно скатились в болото белогвардейщины”.
В письме была предпринята попытка показать, что щупальца “троцкистско-зиновьевского блока” распространились на всю страну. Назывались его “подпольные организации” и “специальные террористические группы” не только в Москве и Ленинграде, но также в Минске, Киеве, Баку, Горьком и ряде других городов. У старого большевика А.Е.Бакаева вырвали продиктованное ему на допросе “признание”, что ему лично было поручено Зиновьевым “организовать убийство товарища Сталина в Москве”. Что можно было противопоставить “террору агентов империализма”? Естественно, только ответный террор.
По существу дела, это письмо означало начало “большого террора”. На основании хотя бы названного документа, сохраненного в Смоленском архиве, западные историки делали вывод, что “большой террор” начался уже в 1936 г., опровергая доводы тех, кто датировал его начало годом позже.
Тем не менее, как видно из Смоленского архива, середина 1937 года действительно была важной вехой в развитии “большого террора”, означала начало нового его этапа, ибо именно в это время произошел переход от расправы с высокопоставленными партийными деятелями, хозяйственниками и прочими начальниками к шквалу репрессий, направленных против рядовых людей, в частности, сельских жителей. В этом смысле исключительно важна секретная телеграмма Сталина от 2 июля 1937 г.
Носившая название “Об антисоветских элементах”, эта телеграмма санкционировала проведение массовых арестов и казней в отношении “кулаков и преступных элементов, которые отбыли свои сроки наказания и вернулись в родные области из трудовых лагерей и ссылки”. Такие лица, утверждалось в телеграмме, “подстрекали к всевозможным антисоветским преступлениям и диверсиям в колхозах, на транспорте и во многих отраслях промышленности”. Предписывалось немедленно арестовать “наиболее враждебные элементы” и расстрелять их после рассмотрения дел внесудебными “тройками”. Остальных же полагалось “депортировать в области, указанные НКВД”. Секретари республиканских парторганизаций и обкомов, начальники управлений НКВД должны были в пятидневный срок представить ЦК имена членов “троек” и лиц, подлежащих расстрелу и депортации.
К этому же мрачному комплексу документов относится и посланная по партийной линии в Смоленск резолюция правления Союза советских писателей (1937 г.) против “троцкистско-авербаховских, право-троцкистских и троцкистско-бухаринских группировок в литературе” (упомянутый в названии резолюции Леопольд Авербах был одним из воинствующих литературных критиков-коммунистов, который сам попал в немилость, в 1937 г. был арестован и в 1939 г. расстрелян). Пункты этой резолюции были сформулированы так, что в “измене родине” можно было обвинить любого писателя, журналиста, даже рабкора или селькора. Так писатели сами становились заложниками того низкопоклонства перед “великим вождем”, которое они выражали и в этой резолюции, и во всевозможных раболепных письмах и выступлениях, и, прежде всего, в своих произведениях.
Безграничная секретность
Не только названные, но и все остальные документы этого, как и остальных советских партийных архивов, имели грифы “не для печати”, “секретно”, “совершенно секретно”. При помощи секретности партия отгораживалась от остального населения, превращалась в замкнутую, привилегированную касту, причем секретность практиковалась не только для того, чтобы припрятать привилегии номенклатуры и действия, противоречившие демагогическим декларациям, но и сама по себе являлась своего рода привилегией.
Коммунистам внушали, что сам факт владения ими “тайной” информацией является признаком доверия, которое необходимо постоянно оправдывать. Во многих случаях эта иллюзия приближения к секретам высокой пробы срабатывала, усиливая кастовый, мафиозный характер партийных организаций.
Примеров того, как козыряли и щеголяли секретностью, в Смоленском архиве предостаточно. С одной стороны, документы свидетельствуют, что поначалу завеса секретности и таинственности привлекала немалую часть партийной и комсомольской молодежи, увлеченной революционной романтикой. Но, с другой стороны, постепенно тайна, секретность становились самодостаточным символом приобщения к власти и свидетельством вполне материальных привилегий. “Реальная власть, – с полным основанием писала Анна Аренда, выдающийся германский, а затем израильский социолог, в классическом труде “Происхождение тоталитаризма”, – начинается там, где начинается секретность”.
Вот циркуляр Духовщинского уездного комитета (укома) РКП(б) от 20 октября 1923 г., в котором говорилось, что в уезде ходят слухи о предстоявшей мобилизации партработников для отправки в Германию с целью организации там переворота, или “революции”, как предпочитали писать авторы документа. Уком опровергал слухи при помощи таких словесных оборотов, которые, по существу дела, подтверждали их правдоподобность. Но главное – в циркуляре высказывалось предположение, что слухи исходят от самих коммунистов, которые делятся сведениями со своими женами и даже беспартийными знакомыми (этим, кстати, также подтверждались циркулировавшие сведения о вполне возможной мобилизации коммунистов на подрывную работу за рубежом!). Уком требовал немедленно разъяснить всем членам партии “недопустимость подобного рода болтливости”. “Решения партии являются строго секретными и никакой огласности (так в тексте – Г.Ч.), в том числе и горячо любимой жене, не подлежат”. Это были еще, однако, сравнительно мягкие требования.
Хранить тайну оказывалось непросто. В апреле 1931 г. Западный обком ВКП(б) констатировал случаи “рассекречивания райкомами совершенно секретных (конспиративных) документов ЦК и обкома и нарушения правил конспирации при пользовании этими материалами”. В чем же состояли эти “преступления”? В том, оказывается, что названные материалы вскрываются не только лично секретарем райкома, но и другими сотрудниками аппарата, что с них снимаются копии и рассылаются эти копии без указания количества экземпляров и кому какой экземпляр послан, что хранятся они в простых столах, возвращаются в обком с опозданием и не фельдсвязью, а простой почтой. Особенно возмущало обком, что райкомы знакомили с совершенно секретными материалами “широкие слои партийцев”. Виновникам угрожали строгими партийными взысканиями.
Со временем большевистская партия перешла от предостережений и упреков по поводу разглашения секретов к куда более жестким мерам. В августе 1936 г., то есть как раз тогда, когда начинался “большой террор”, коммунисты Смоленского областного совета профсоюзов, безусловно, по требованию свыше, поручили на своем собрании руководителям “глубоко изучить каждого работника своего аппарата”, чтобы точно знать, кому можно, а кому нельзя доверять тайну. Было ясно, что лишение доверия в пользовании партийными тайнами означало лишение политического доверия вообще, то есть ставило соответствующих лиц под непосредственную угрозу ареста.
Раскрытие привилегий
Архивные документы четко показывают, что привилегии, которыми пользовались члены партии, давались не даром. Они сопровождались превращением коммунистов в своего рода крепостных. Партийцы даже лишались права выбора места жительства по собственному решению. Еще в 1924 г. секретарь ЦК В.М.Молотов и заведующий учетно-распределительным отделом ЦК Л.М.Каганович направили на места, в том числе в Смоленск, циркуляр “О порядке переезда членов партии”. Согласно этой директиве (которая даже несколько упрощала порядок перемещения коммунистов по сравнению с прежними годами), рядовые работники могли переезжать с места на место с разрешения укома (в городах райкома), ответственные же лица имели право уехать только с разрешения губкома.
Смоленские документы дают в то же время представление о целом ряде преимуществ членов правившей партии.
Среди этих привилегий было, например, такое важное, как особое отношение к ним со стороны судебно-следственных органов и прокуратуры. Закон был поставлен на службу политике, политику определяла компартия, следовательно, законодательство и исполнение законов полностью становились произвольными политическими инструментами в руках властных партийных структур в центре и на местах.
Правда, в первые годы большевистской власти формально подчеркивалось, что “революционные заслуги” не освобождают коммунистов от наказаний за совершенные ими уголовные преступления. В апреле 1925 г. ЦК в специальной инструкции даже требовал, чтобы у населения не создавалось “впечатления ненаказуемости коммунистов”, чтобы их не считали людьми, которым “все дозволено”.
Можно быть уверенными, что это были лишь формальные требования, ибо с первых месяцев после Октябрьского переворота 1917 г. судебные инстанции непосредственно и совершенно цинично подчинялись партийным органам. Но со второй половины 20-х годов особые привилегии членов партии перед следствием, прокуратурой и судом стали признаваться и на официальном уровне.
Дело облегчалось тем, что партийные органы тщательно следили за тем, чтобы в прокуратуре и судебно-следственном аппарате работали лица, заслуживающие их доверия. На первое место ставились не профессионализм, а партийность и социальное происхождение. В только что сформированной в 1929 г. Западной области среди работников прокуратуры члены партии составляли 98,5%. Среди судей коммунистов было меньше, но этот “недостаток” преодолевался с каждым годом. Превращение судебно-следственного и прокурорского аппарата в подручных партии происходило постепенно, но неуклонно, и это подтверждают сотни документов Смоленского архива.
Особенно эта тенденция стала явственной с 1929 г. (года сталинского “великого перелома”), когда заместитель наркома юстиции РСФСР Н.В.Крыленко потребовал от органов правосудия (вряд ли этот термин может быть отнесен к советским органам юстиции, но так они именовались официально), чтобы они активно присоединились к решению задач партии по преобразованию деревни. Американский ученый П.Соломон, обнаруживший этот документ в Смоленском архиве, замечает: “В таких условиях у них (органов юстиции – Г.Ч.) не было никаких возможностей сопротивляться любым попыткам местных политиков направлять их работу или вмешиваться в отдельные дела”.
Названную тенденцию еще более усилило совместное постановление Президиума Центральной контрольной комиссии ВКП(б) и Наркомата рабоче-крестьянской инспекции СССР от 23 сентября 1931 г. “О взаимоотношениях контрольных комиссий с судебно-следственными органами”. Это постановление, хранимое в Смоленском архиве, предписывало контрольным комиссиям наблюдать за ходом судебно-следственных дел членов партии с правом прекращать уголовную ответственность.
“Ценные” для партийных боссов кадры получали индульгенцию за уголовные преступления. Коммунистам, особенно тем из них, кто занимал ответственные посты, давался сигнал – беспрекословно выполняйте указания руководства, тогда и вам что-то перепадет без угрозы попасть под суд. Отмечу, что такой подход был еще одним средством фактического порабощения партийных кадров высшим руководством, ибо кадры отлично понимали, что в любой момент они могут оказаться в немилости, и преданы в руки следствия за действительно совершенные ими преступления.
Так как по инерции судебно-следственные органы порой продолжали бесконтрольные аресты коммунистов, последовали новые, еще более жесткие требования, содержавшиеся, например, в письме члена Президиума и секретаря Партийной коллегии ЦКК ВКП(б) Е.М.Ярославского (сентябрь 1932 г.), выражавшего гнев по поводу того, что члены партии привлекаются к следствию и суду без ведома партийных органов. С этого времени “прокуратура и суд продолжали функционировать лишь как орудие диктатуры партии”, – сделал вывод М.Фейнсод на основании изучения Смоленского архива.
Документы о материальных благах
Архивная документация свидетельствует и о том, как ревностно заботились партийные органы, чтобы члены партии получали существенные материальные преимущества по сравнению с остальным населением. Десятки инструктивных писем, начиная с 1920 г., показывают, как партбюрократия оберегала материальное благополучие коммунистов, в первую очередь собственное. Показательно в этом смысле инструктивное письмо ЦК (конец 1921 г.), в котором признавалось необходимым “оказать материальнуую поддержку той категории членов партии, которая в данный момент действительно ведет активную партийную, профессиональную и советскую работу”; без этого партия оказалась бы “не в силах выполнить возложенные на нее обязанности”.
Иначе говоря, фактический подкуп членов партии определялся здесь как важнейшее условие успеха исполнения властных партийных функций. Из этого и многих других документов видно, какие формы использовались для “материального поощрения и заинтересованности” коммунистов. Этими формами были не только денежные выплаты, но и продовольственное снабжение, выдача обмундирования, предоставление мест в привилегированных санаториях и домах отдыха и т. д. В первую очередь в масштабах Смоленщины (естественно, как и других регионов) всеми этими видами “помощи” пользовались сотрудники самого губкома (позже обкома) партии.
Коллективизация ввела в обиход массовое ограбление крестьянства партийными кадрами. Весьма показательно в этом отношении письмо секретаря Смоленского обкома И.П.Румянцева, посланное осенью 1931 г. райкомам и горкомам. “Вновь имела место, – говорилось в документе, – реализация имущества, изъятого у кулака и недоимщиков (то есть тех, кто не был в состоянии уплатить грабительский налог – Г.Ч.), через закрытые распределители и приобретение его как ответственными работниками, так и рядовыми партийцами”.
Румянцев вроде бы мягко осуждал практику распределения награбленного среди коммунистов. Но, во-первых, существование закрытых распределителей в письме не только признавалось, но и рассматривалось как нечто само собой разумеющееся, а, во-вторых, по существу дела, осуждался лишь допуск “рядовых партийцев” к этому дележу. По существу дела, лишь в несколько прикрытой форме разъяснялось, что каждый должен знать свое место, что нечего ставить серую массу в один ряд с руководителями, тем более, когда это вело к разглашению тайны ограбления крестьянского добра.
И все же не только руководители, но и значительная часть рядовых членов партии все более и более приобщалась к практике использования дополнительных, по существу дела, незаконных, но узаконенных властями доходов, фактически паразитируя на нуждах и бедах основной массы населения и считая это само собой разумеющимся. Показательно в этом отношении письмо первому секретарю обкома от исключенного из партии Д.Овчинкина, который, ничтоже сумняшеся, больше жалуется не на сам факт исключения, а на то, что его лишили пользования начальственной столовой, телефоном и т. п.
(Окончание следует)
| | | | Вернуться к записи на стену |
{"id":"42936","o":30} |
