Я исполнил его приказание лишь наполовину, потому, что стал читать рукопись с чувством глубокого отвращения. Она начиналась так:
Что вы жирные? Что серые?
Дьявол вас на свет призвал…
Думы — мыши… вас без меры я
Ненавидел. Целовал.
Ваш овал.
Как шаман, я дик, я страшен
Не хочу в подвал,
Одинок, я в зубьях башен
Черепа овал
Целовал!..
Закрывши глаза и приложив в рассеянности револьвер к животу, поэт наслаждался музыкой своих стихов. Я хотел потихоньку дернуть его за руку, палец которой был на курке, но поэт открыл один глаз и вопросительно посмотрел на меня.
— Читали вы что-нибудь подобное?
Совершенно искренно я ответил:
— Ничего подобного я не читал.
— То-то же… Вы третью строку поняли?
— Ах, это где мыши?.. Очень, очень мило.
— Вы поняли, что такое мыши?
— Как же! Это такие серые животные из породы грызунов, которые…
— Боже! И такой человек — редактор! Ну, где у вас мозги? Я спрашиваю, где ваши мозги?
Боясь, чтобы он в поисках моих мозгов не вспомнил о револьвере, я поспешил замять этот щекотливый вопрос.
— А эта строка у вас — чудо, что такое!
Как шаман, я дик, я страшен…
Не хочу в подвал!
— Ты догадался, почему он не хочет в подвал?
— Гм… Конечно! Надеюсь, у него были основательные причины для этого.
— У тебя в разговоре ужасно пошлая проза… Я уверен, что тебе не понятна даже такая элементарная строка:
Одинок, я в зубьях башен…
— Испытал ли ты такое одиночество?
— Откровенно говоря, такое одиночество мне не перепадало. Так, вообще, кое-что… было.
— Тебе, вероятно, незнакомо и это переживание:
Черепа овал
Целовал…
— Переживал ты это?
— Погодите… Дайте вспомнить! Вы говорите: овал черепа? Нет!.. Насколько память мне не изменяет — не приходилось.
Я скорбно вздохнул:
— Да и где мне! Так, живешь себе без всякого удовольствия…
— Потому что ты не поэт, а червь.
— Совершенно верно. Это вы тонко подметили.
— Ну так вот… Оставляю тебе это стихотворение… Не благодари! Терпеть не могу, когда мне руки лижут. Заплатить можешь сейчас. Постой — сколько тут строк? Десять? Ну, будем считать для ровного счета — пятнадцать… я беру по три рубля строка (это ты заруби себе на носу), значит, сорок пять… ну, для ровного счета — пятьдесят рублей!
Искоса взглянув на револьвер, я вынул из бумажника деньги и робко положил на стол.
Взявши их, он сказал:
— Только слово «серые» напечатайте серой краской…
— Виноват, но типографские условия…
Стуча револьвером по столу, он отчетливо отчеканил:
— Знайте, что для меня типографских условий не существует! Я хочу, чтобы мои стихотворения производили на публику впечатление…
— Бреда, сумасшедшего, — хотел докончить я вслух, но промолчал.
Когда он встал и спрятал опасное оружие, собираясь прощаться, я предложил ему, втайне дрожа от радости, что он уходит:
— Можно там, где вы говорите о жирных мышах…
— Ну…
— Напечатать слово «жирные» жирным шрифтом. Это произведет впечатление…
— Идиот!..
Он презрительно пожал плечами и вышел, пропуская ко мне в кабинет нашего сотрудника.
— Скажите, — угрюмо спросил я, — что это за сумасшедший?
Сотрудник удивленно посмотрел на меня.
— Сумасшедший?.. Это известный поэт-модернист. Его везде охотно печатают.
Я уткнулся в бумаги и проворчал:
— Охотно вам верю.
