Он двигался по кухне, раскладывая еду по тарелкам с таким мастерством, будто в своё время работал в ресторане. Он поставил тарелку передо мной, затем наполнил свою и присоединился ко мне за свежеотшлифованным столом — заслуга восьми весьма расторопных щупалец двухдневной давности.

— Осторожно, — предупредил он, пододвигая тарелку ближе. — Горячо.

— Я догадалась по пару, — отозвалась я с лёгким смешком. Я слегка подула на лосося, прежде чем откусить кусочек, и в то же мгновение, как раскрылся вкус, замерла: — Ох, — выдохнула я раньше, чем успела себя сдержать.

— Это хорошее «ох» или тревожное?

— Очень даже хорошее, — быстро ответила я, уже занося вилку для следующего кусочка. — В смысле, почти подозрительно хорошее.

— Не уверен, насколько это логичный вывод, — со скепсисом произнёс он.

— Ну сам подумай: ты отлично управляешься со щупальцами, приходишь и чинишь мой дом, а теперь ещё и готовишь вот так? Слишком много талантов для одного человека. Вот почему это подозрительно. — Я сделала ещё один укус, и от этого вкуса с моих губ сорвался стон: — Серьёзно, это невероятно.

Тень улыбки коснулась его губ, пока он наблюдал за мной, прежде чем попробовать собственную порцию:

— Мне всегда нравилось готовить. Это занятие меня расслабляет, и если бы я не подался в массажный бизнес, то, скорее всего, стал бы шеф-поваром и открыл здесь в городе свой маленький японский ресторанчик.

— Я бы, наверное, ужинала там каждый вечер, — пробормотала я с набитым рисом ртом. — И где ты научился так готовить?

— Дома. Я с малых лет учился готовить многие традиционные блюда.

— Правда? А что ещё ты умеешь?

— Самое разное. Мисо-суп, например, — ответил он. — На правильный бульон даси уходит время, но это выполнимо. Окинавскую собу. Рыбу на гриле, приготовленную разными способами в зависимости от сезона. И практически любое блюдо из риса.

Я даже не была уверена, существовали ли вообще некоторые из названных им слов, но звучали они невероятно аппетитно:

— Ты сейчас так небрежно перечисляешь то, что уже звучит лучше всего, что я ела за последние полгода.

— В них нет ничего сверхсложного, но чтобы блюда получились как надо, определённо требуются терпение и точность, — просто сказал он.

— Что ж, что бы ты там ни делал, это работает. Это потрясающе.

— Я так и думал, что тебе понравится. Потому и выбрал это блюдо. Нужно было посрамить те безвкусные полуфабрикаты из микроволновки и показать тебе, какой настоящая еда должна быть на вкус. Если подойти к делу с вниманием и заботой, еда может дарить не меньше утешения и покоя, чем массаж.

Я тихо рассмеялась и сделала ещё один укус — на этот раз медленнее, позволяя себе прочувствовать каждую крупицу вкуса. Каждую приправу, каждый слой, каждую каплю вложенной заботы. Насыщенность глазури, то, как безупречно всё сочеталось — словно блюдо создавалось с душой, а не лепилось на скорую руку. Это было самое вкусное из всего, что я когда-либо пробовала, и внезапно меня захлестнули эмоции, когда осознание начало доходить до глубины души.

Потому что дело было не только в еде. А в том, что кто-то приготовил её… для меня.

Никто прежде не делал такого для меня. В смысле, конечно, Аарон изредка заказывал мне бургер с картошкой, но он никогда по-настоящему не готовил для меня. Даже в самом начале, когда я была по уши в него влюблена, когда готова была на всё ради него… когда я и пошла на всё ради него, что в итоге и привело меня к Завьеру. Человеку, который делал что-то хорошее лишь тогда, когда ждал чего-то взамен — словно доброта была сделкой и я оставалась должна ему за каждую её крупицу. Это всегда был торг. Обмен, который никогда не казался равным и заставлял меня чувствовать себя всё более ничтожной каждый раз, когда я подыгрывала. Но у меня, по сути, не было выбора. Я подписала отказ от собственной жизни, и после этого речь шла лишь о выживании.

Но это… это было совсем другое.

Октавиус ничего от меня не требовал. Он просто отдавал. Отдавал свои навыки, своё время и, пожалуй, что самое удивительное — своё терпение. Ведь я знала, что порой бываю невыносимой. И всё же он приходил каждый день и никогда ничего не просил взамен.

Мои пальцы чуть крепче сжали вилку, когда что-то дрогнуло в груди. Дыхание сбилось — ровно настолько, чтобы выдать меня, — и прежде чем я успела сдержаться, я почувствовала, как по щеке скатилась слеза.

Взгляд Октавиуса мгновенно метнулся ко мне, словно он почувствовал точную секунду, когда это произошло:

— Прости, — тут же произнёс он. — Дело в специях? Я переборщил?

Я быстро покачала головой, смахнув слезу со щеки:

— Нет. Нет, всё… — Я судорожно выдохнула. — Всё идеально.

— Тогда почему ты плачешь?

Я слабо, прерывисто рассмеялась:

— Ничего страшного. Глупости, правда.

— То, что ты живёшь в этой халупе — вот это глупости, — ровно возразил он. — Но это не помешало мне тебе помочь. Так позволь помочь и сейчас. — Его глаза изучали моё лицо, и во всём его выражении сквозило столько честности и искренности, что я поняла: соврать ему я не смогу. — Кара, почему ты плачешь?

— Просто… просто никто раньше этого не делал. Не готовил для меня, в смысле, и не заботился обо мне. Во всяком случае, вот так.

Выражение его лица едва заметно изменилось — что-то напряглось под маской невозмутимости, словно он складывал кусочки мозаики быстрее, чем мне хотелось бы.

— Не то чтобы я думаю, будто ты… — Я осеклась, быстро мотнув головой. — Я знаю, что ты не нянчишься со мной или вроде того. Просто… это было приятно. То, что ты помогаешь мне с домом, приходишь каждый день и ничего не просишь взамен. Наверное, я просто к такому не привыкла.

— Это… — Он запнулся, словно сомневался, стоит ли давить, затем прочистил горло и продолжил осторожнее: — Это что-то из твоего прошлого? От тебя всегда ждали отдачи взамен на любую услугу?

Я ничего не ответила, и это молчание сказало куда больше любых слов, которые я могла бы произнести.

Я видела, как его пальцы слегка сжались на столе, а челюсти стиснулись — словно он уже знал ответ, и тот пришёлся ему совсем не по вкусу.

— Кара, я здесь не для того, чтобы тебя судить. Но до Бухты полумесяца… твоя прошлая жизнь… — Он замолчал на мгновение, и я увидела, как тень тревоги накрыла его лицо. — Тебя заставляли делать то, чего ты не хотела?

Я опустила взгляд, внезапно испугавшись, что если буду смотреть на него слишком долго, всё выплеснется прямо здесь. Ведь он подобрался уже слишком близко к правде, отрицать это было бессмысленно. Но я не могла просто взять и рассказать ему. Не могла выложить всё начистоту, не могла позволить ему увидеть, насколько всё было плохо на самом деле. Поэтому я сделала то, что делала всегда — нацепила покерфейс. Или, по крайней мере, попыталась.

— Всё нормально, — быстро бросила я, отворачиваясь, чтобы отмахнуться от этого, будто это сущий пустяк. — Это не имеет значения.

Я пыталась сохранить бесстрастное выражение лица, но всё равно не могла сдержать слёзы, продолжавшие катиться из глаз. Я не могла унять дрожь во всём теле, когда всё, что я так долго зарывала глубоко внутри, слишком близко подступило к поверхности.

Так продолжалось до тех пор, пока я не почувствовала это и не замерла как вкопанная. Мягкое, знакомое касание к моей щеке.

Одно из его щупалец осторожно скользнуло по коже, стирая слезу прежде, чем та успела упасть ниже. Прикосновение было настолько нежным, что у меня снова перехватило дыхание, но теперь уже по совершенно иной причине. Мой взгляд метнулся к его глазам, и я поняла, что он замер точно так же, как и я — словно всё мгновение застыло вокруг нас.

— Я чувствую это, — тихо произнёс он, почти шёпотом, не отрывая взгляда от моих глаз. — Ты всё ещё держишь в себе так много. — Его щупальце продолжало мягко гладить мою щеку, и я не удержалась, едва заметно прильнув к нему. — Я чувствую здесь печаль, но больше всего — страх.