— Открой глаза, — тихо сказал он.

Я открыла.

Мэриус смотрел на меня в упор. Его лицо было близко — слишком близко. Я видела каждую морщинку у глаз, каждую седую прядь в волосах, каждую трещинку на губах. От него пахло лесом, дымом и полынью. И ещё чем-то — чем-то тёплым, почти домашним.

— Ты красивая, — сказал он. — Когда не злишься.

— Я всегда злюсь, — ответила я. — Это моё естественное состояние.

— Значит, ты всегда красивая.

Он улыбнулся — по-настоящему, без насмешки, без горечи. И я поняла, что влюбиться в этого человека было бы страшно легко. Слишком легко.

— Остановись, — сказала я, хотя мы уже остановились.

— Остановиться? — он не понял.

— Я сказала: не говорите таких вещей. Я здесь по контракту. Я няня, которая играет роль невесты. А вы — мой работодатель. Между нами ничего нет и не будет.

Его лицо закрылось — маска вернулась на место. Серебряные глаза снова стали холодными.

— Как скажешь, — сказал он и отпустил меня. — Отдых десять минут. Потом продолжим.

Отошёл к окну, отвернулся. Я стояла посреди зала, чувствуя, как дрожат руки. Не от страха. От чего-то другого.

«Ты дура, Сайфер, — сказала я себе. — Ты не можешь позволить себе даже намёка на чувства. Ты здесь, чтобы выжить. Не чтобы влюбляться в опасного мага с мёртвой женой и странной дочерью».

Лира, которая всё это время сидела в углу с мелками и планшетом, подбежала ко мне и дёрнула за юбку.

— Что? — спросила я.

Она показала на отца, потом на меня, потом нарисовала в воздухе сердце и зачеркнула его крестом — «не зачеркивай, это опасно».

— Ты видишь будущее? — спросила я.

Она кивнула.

— И что ты видишь? Между мной и твоим отцом?

Лира взяла мел и нарисовала на полу две фигуры — мужчину и женщину, держащихся за руки. Потом нарисовала между ними нож.

— Кто-то из нас убьёт другого? — спросила я холодея.

Она покачала головой — «не так». Потом нарисовала третью фигуру — маленькую, между ними. И нож исчез.

— Ты? — спросила я. — Ты нас защищаешь?

Лира кивнула и прижалась ко мне. Я обняла её, чувствуя, как её тонкое тело дрожит.

— Всё будет хорошо, — сказала я, хотя сама не верила. — Мы справимся.

Вторую половину дня мы снова танцевали. К вечеру я уже могла пройти простой вальс, не наступая Мэриусу на ноги. Он похвалил меня — коротко, сухо, без лишних эмоций. Маска не спадала.

За ужином Лира сидела между нами, как стена. Она ела молча, рисовала на салфетке круги и иногда поглядывала то на меня, то на отца.

После ужина Мэриус ушёл в кабинет. Я помыла посуду, уложила Лиру спать и собиралась подняться в комнату Серафины, когда услышала крик.

Лира кричала.

Она не говорила — да, я знала, что она немая. Но она умела кричать. Страшно, надрывно, на одной высокой ноте, как раненая птица.

Я вбежала в её комнату.

Девочка лежала на кровати, её тело выгибалось дугой, глаза закатились, изо рта шла пена. Она билась в конвульсиях — сильных, пугающих, неестественных для такого маленького тела.

— Мэриус! — закричала я. — Мэриус!

Он появился через секунду — будто ждал за дверью. Подбежал к дочери, схватил её за руки, прижал к себе.

— Всё хорошо, — шептал он. — Всё хорошо, Лира. Я здесь. Папа здесь.

Я стояла в стороне, не зная, что делать. Мои руки — руки, которые когда-то плели сложнейшие целительские заклинания — были пусты. Я ничего не могла.

Приступ длился около минуты. Лира затихла, обмякла, её дыхание стало ровным. Мэриус положил её на подушку, вытер пену с губ.

— Что это было? — спросила я.

— Приступ, — ответил он. — Они случаются, когда её дар активируется во сне. Она видит будущее, и это… перегружает её.

— Такое часто бывает?

— В последнее время чаще. — Он провёл рукой по лицу. — Я не знаю, что с этим делать. Магистры не могут помочь. Она слишком маленькая, чтобы контролировать свою силу.

— Она когда-нибудь… умрёт от этого?

Он посмотрел на меня. В его глазах была такая боль, что мне захотелось отвернуться.

— Я не допущу этого, — сказал он твёрдо. — Даже если придётся запечатать её дар.

— Вы знаете, как это делается?

— Я изучал, — ответил он. — Но печать может повредить её разум. Или сделать её полностью недееспособной. Я не хочу рисковать, если есть другой выход.

Лира зашевелилась. Открыла глаза — мутные, невидящие. Потом схватила мелок — он всегда лежал у кровати — и начала рисовать на простыне.

— Лира, тебе нужно отдохнуть, — мягко сказал Мэриус.

Но она не слушала. Рисовала быстро, почти исступлённо. Я смотрела на её руки — маленькие, грязные, с обломанными ногтями — и не верила, что в них живёт такая сила.

Когда она закончила, я подошла и посмотрела на рисунок.

Корабль в огне.

Небо чёрное от дыма.

Вода — красная, как кровь.

И в этой воде тонула женщина. С длинными волосами, с распростёртыми руками.

Я узнала себя.

— Это я, — прошептала я.

Лира кивнула. Потом показала на корабль, потом на меня, потом перерезала себе горло — «смерть».

— Я утону? — спросила я.

Она покачала головой — «не так». Потом нарисовала рядом с тонущей женской фигурой руку. Мужскую. В перстне.

Перстень был знакомым.

Я повернулась к Мэриусу. Он смотрел на рисунок побелевшим лицом. И я поняла почему.

Это был его перстень.

Я видела его на его пальце. Тёмный металл, чёрный камень, гравировка в виде дракона. Такой же был нарисован на простыне.

— Вы, — сказала я. — Это ваша рука. Вы меня убиваете?

Мэриус покачал головой.

— Это не значит, что я тебя убиваю, — сказал он медленно. — Это значит, что я рядом, когда ты умрёшь. Или пытаюсь спасти. Или стал причиной. Видения Лиры не всегда буквальны.

— Но перстень ваш.

— Да. Мой.

Лира снова зашевелилась — нарисовала ещё одну фигуру. Маленькую, между нами. И написала под ней (она иногда писала отдельные буквы, хотя не говорила):

«СПАСИТЕ».

— Кого спасти? — спросил Мэриус. — Тебя? Её?

Лира закрыла глаза и отвернулась к стене. Разговор окончен.

Мы вышли из комнаты, оставив дверь приоткрытой — на случай, если приступ повторится.

В коридоре Мэриус прислонился к стене и закрыл глаза.

— Я боюсь за неё, — сказал он. — Каждый раз, когда она видит будущее, часть её умирает. Я чувствую это.

— Может быть, потому что будущее ужасно? — предположила я.

— Может быть. — Он открыл глаза. — Или потому, что она платит своей жизнью за каждый кусочек правды.

— Зачем вы показываете мне это? — спросила я. — Вы могли бы скрыть приступы, не говорить правду о видениях, не показывать рисунки. Зачем вы делаете меня соучастницей?

— Потому что я устал быть один, — ответил он. — Три года я нёс это бремя в одиночку. И теперь, когда появился кто-то, кому Лира доверяет… я хочу разделить с тобой хотя бы часть.

— Я не просила об этом.

— Я знаю. — Он посмотрел на меня. — Но ты здесь. И ты не уходишь. Несмотря на угрозы, несмотря на записку, несмотря на видение, где ты тонешь, а рядом — моя рука.

— У меня нет выбора, — сказала я.

— Выбор есть всегда, — возразил он. — Ты просто не хочешь его видеть.

Он ушёл в кабинет.

Я осталась в коридоре, глядя на полуприкрытую дверь Лиры. Девочка спала, её дыхание было ровным. На простыне — рисунок, пророчество, угроза.

Корабль в огне. Я тону. Рука Мэриуса рядом.

Я не знала, верить ли этому. Но я знала, что если Лира права — я должна быть готова ко всему.

Включая то, что Мэриус может оказаться моим убийцей.

Или моим спасителем.

Или тем и другим одновременно.

Я не спала почти до полуночи. Лежала в комнате Серафины, смотрела в потолок и думала. О Мэриусе, о Лире, о видении. О перстне.

А потом я встала.

Я не планировала этого. Решение пришло само — как приходит жажда или голод. Я надела тёмную одежду, сунула за пояс кинжал и на цыпочках вышла в коридор.