Фредрик поднял на меня глаза. В них была боль. Старая, застарелая боль, которую он носил в себе годами.

— В каком смысле?

— В прямом, — ответила я. — Вы говорите о бумагах, о папках, о том, что их можно переделать. А вы? Вы переделали себя? Или просто спрятались?

— Я…

— Вы стали бумажным червём, — перебила я. — Вы спрятались в своём кабинете, за папками и правилами, и сделали вид, что жизнь закончилась. Но жизнь не закончилась. Вы живы. Вы здесь. Вы каждый день приходите на работу, пьёте кофе, подписываете отчёты. Но вы не живёте. Вы существуете.

Фредрик смотрел на меня, и его лицо становилось всё мрачнее.

— Вы считаете, что имеете право судить? — спросил он тихо.

— Я не сужу, — ответила я. — Я просто говорю то, что вижу. Вы боитесь. Боитесь снова ошибиться, боитесь потерять кого-то, боитесь чувствовать. И поэтому вы спрятались. Но знаете что? Быть бумажным червём — это тоже трусость. Просто удобная трусость. Удобная, потому что можно делать вид, что ты ничего не чувствуешь. Но это не так. Вы чувствуете. Я вижу.

— Что вы видите? — его голос стал жёстким.

— Я вижу, что вы каждый раз, когда кто-то из сотрудников идёт на вызов, смотрите в окно, пока они не вернутся. Я вижу, что вы помните, какой кофе любит Грета, хотя она никогда об этом не просила. Я вижу, что вы проверяете отчёты Линвэля, хотя знаете, что он никогда не ошибается. Вы заботитесь о них. Вы боитесь за них. И вы делаете вид, что это просто работа.

Фредрик встал. Его лицо было бледным, а в глазах горел гнев.

— Вы не знаете, о чём говорите, — сказал он. — Вы здесь всего пять дней. Вы не знаете меня, не знаете моего прошлого, не знаете, что я пережил.

— Я знаю, что вы пережили, — ответила я. — Я читала ваше дело. Я знаю, что вы потеряли друзей. Я знаю, что вы вините себя. Но вы знаете, что я ещё вижу?

— Что?

— Что вы до сих пор носите их в себе. Эрну, Торгрима, Финна. Они с вами. Они здесь, — я коснулась своей груди. — И вы боитесь, что если снова привяжетесь к кому-то, то снова их потеряете. Но вы уже привязаны. Вы привязаны к Грете, к Линвэлю, даже к Штифт. И если с ними что-то случится, вам будет больно. Потому что вы человек. Или кто вы там. Но вы живой.

Фредрик отвернулся к стене. Я видела, как напряжены его плечи, как сжаты кулаки.

— Вы жестоки, — сказал он.

— Я честна, — ответила я. — Это хуже?

Он не ответил. Мы сидели в тишине, и только пламя трещало где-то за завалом, напоминая, что мы всё ещё в ловушке.

— Простите, — сказала я через некоторое время. — Я не должна была… это не моё дело.

— Нет, — Фредрик повернулся. Его лицо было спокойным, но я видела, чего ему стоило это спокойствие. — Вы правы. Это трусость. Я спрятался. Я сделал вид, что безопаснее быть одному, чем рисковать. Но правда в том, что я просто боялся.

— Все боятся, — сказала я. — Вопрос в том, что мы делаем со своим страхом.

— А что делаете вы? — спросил он.

Я задумалась.

— Я попала в другой мир, — сказала я. — Я ничего здесь не знаю, ничего не умею. Я боюсь каждый день. Боюсь, что не справлюсь, боюсь, что меня отправят в Хаос, боюсь, что никогда не вернусь домой. Но я не прячусь. Я иду вперёд. Потому что если я остановлюсь, страх победит.

— И вы не боитесь, что ваша смелость приведёт к ошибке?

— Боюсь, — призналась я. — Но ошибки — это часть жизни. Без них мы не учимся. Без них мы не растем. Ваши друзья погибли не потому, что вы ошиблись. Они погибли, потому что вы были человеком. И они знали это. Они знали, на что шли. И они всё равно пошли с вами. Потому что верили в вас.

Фредрик молчал. Долго. Потом он опустился на пол рядом со мной, прислонившись спиной к той же стене.

— Эрна всегда говорила, что я слишком много думаю, — сказал он тихо. — «Фредрик, — говорила она, — ты анализируешь даже то, что не требует анализа. Просто действуй». А Торгрим смеялся и говорил, что именно поэтому я и выживаю. Потому что я думаю. А Финн… Финн всегда молчал. Он просто делал свою работу и улыбался. Даже когда всё шло не так, он улыбался.

— Вы скучаете по ним, — сказала я.

— Каждый день, — ответил он. — Каждый день я просыпаюсь и думаю: что бы они сказали, если бы увидели меня сейчас? Бумажного червя, который боится выйти из кабинета.

— Они бы сказали, что вы дурак, — предположила я.

Фредрик усмехнулся.

— Наверное. Эрна точно сказала бы. Она никогда не стеснялась в выражениях.

— И что бы вы им ответили?

Он задумался.

— Что я стараюсь, — сказал он наконец. — Что я делаю то, что могу. Что я… — он замолчал.

— Что вы боитесь, — закончила я за него. — Но не перестаёте заботиться о людях. Даже если делаете вид, что вам всё равно.

Фредрик посмотрел на меня. В его глазах больше не было гнева. Там была усталость, боль, но ещё что-то — что-то, что я не могла назвать, но что заставило моё сердце биться чаще.

— Вы странная, Екатерина, — сказал он. — Вы говорите то, что думаете. Не боитесь обидеть, не боитесь ошибиться. Вы просто… идёте вперёд.

— Это единственное, что я умею, — ответила я.

— Нет, — он покачал головой. — Вы умеете ещё кое-что. Вы умеете видеть. Видеть то, что другие пропускают. Ошибки в отчётах, эмоции в папках, людей за их масками.

Он помолчал.

— Вы увидели меня, — добавил он тихо. — Настоящего. Не начальника, не бумажного червя. Просто… человека.

— И что я увидела? — спросила я.

— Труса, — ответил он.

— Нет, — я покачала головой. — Я увидела человека, который боится, но продолжает заботиться. Который носит в себе боль, но не позволяет ей уничтожить себя. Который спрятался, но не перестал быть хорошим. Это не трусость. Это… выживание.

Фредрик смотрел на меня, и в его глазах что-то менялось. Таяло. Как лёд под солнцем.

— Спасибо, — сказал он.

— За что?

— За то, что сказали правду. Даже если она была жестокой. Даже если я не хотел её слышать.

Я улыбнулась.

— Это моя работа, — сказала я. — Социолог всегда говорит правду. Ну, или пытается.

Он усмехнулся, и в этой усмешке не было горечи. Только… тепло? Я не была уверена.

В этот момент завал с другой стороны зашевелился. Посыпались камни, и в проёме показалось лицо Линвэля.

— Вы живы! — выдохнул эльф. — Слава всем богам! Я нашёл обходной путь! Идите сюда!

Он протянул руку. Фредрик поднялся и помог встать мне. Мы выбрались из хранилища, и я вдохнула полной грудью — воздух был свежим, чистым, без запаха дыма.

— Пожар потушен, — сказал Линвэль. — Основные документы сохранены. Вы в порядке?

— В порядке, — ответил Фредрик. — Спасибо, Линвэль.

Эльф посмотрел на нас. Его сонные глаза вдруг стали острыми, и он, кажется, понял, что между нами что-то произошло. Что-то важное.

— Идёмте, — сказал он. — Вам нужно отдохнуть. Утро уже.

Я посмотрела на часы. Действительно, было уже около пяти утра. Мы просидели в хранилище всю ночь.

Фредрик проводил меня до двери кабинета.

— Екатерина, — сказал он, когда я уже собиралась уходить. — Сегодняшний разговор… он останется между нами.

— Конечно, — кивнула я.

— И… — он помолчал. — Спасибо. Ещё раз.

Он повернулся и пошёл к своему столу. Я смотрела ему вслед и думала о том, как много узнала за эту ночь. О его прошлом, о его боли, о его страхе. И о том, что он не такой, каким хочет казаться.

В комнате меня ждала тёплая вода и чистое полотенце. Я умылась, переоделась и легла на кровать.

— Стена, — сказала я. — Ты знала, что Фредрик был полевым агентом?

Лампа мигнула жёлтым.

— И что его команда погибла?

Зелёный.

— И вы все знали, но никто не говорил с ним об этом?

Красный. Потом золотой.

— Потому что боялись? — поняла я.

Золотой свет стал ярче, теплее.

— Я не боюсь, — сказала я. — Может быть, потому что я чужая. Может быть, потому что я просто дура. Но я не боюсь говорить правду. Даже если она причиняет боль.

Лампа погасла. Я закрыла глаза и подумала о Фредрике. О том, как он сидел в хранилище, прислонившись к стене, и рассказывал о своих друзьях. О том, как он сказал «спасибо». О том, как он посмотрел на меня, когда я назвала его трусом.