Марта сделала драматическую паузу.

— Хозяйка, Акакий рассердился! Он выпрямился, щёлкнул челюстью так, что искры посыпались, и сказал… — Марта понизила голос до таинственного шёпота, — … сказал: «Сударь, если вы не прекратите, я закопаю вас в саду. Рядом с буйным буфетом. Уверяю, вам будет о чём с ним поговорить».

У меня отвисла челюсть.

Акакий угрожает?

Это был апокалипсис уровня прихода феникса.

— И что профессор? — прошептала я.

— О, он тут же оживился! — закричала Марта. — «Буйный буфет? Интересно как! Это локальная пространственно-временная аномалия или артефакт с нестабильным энтропийным полем? Можно посмотреть?» И пошёл за Акакием! А наш скелетик… он просто развернулся и побежал, Хозяюшка! Побежал! Акакий двигается со скоростью улитки, а тут рванул, как рысак! И к Гаспару он, в кладовку!

Сердце моё упало.

Гаспар. Меланхоличная, философствующая летучая мышь, которая ценит тишину и вечный мрак больше, чем всё на свете.

Гаспара, которого я так и не предупредила о новом госте… Интересно, Акакий его заранее предупредил? Я уже забыла, просила его об этом или нет…

— Профессор, конечно, ринулся вслед! — Марта говорила теперь без остановки, словно боялась, что её снова заставят объяснять разницу между магией и наукой. — И встретил Гаспара! А Гаспар… о, я слышала только вопль! Нечеловеческий, пронзительный, полный чистейшей, неподдельной ярости! Потом был грохот, шуршание крыльев… и тишина. Потом Акакий выполз из кладовки и медленно пошёл на кухню мыть посуду. А я увидела профессора. Его снесло звуковой волной в коридор. Мы с Акакием перенесли его в гостиную, уложили на диван. Кажется, он ещё живой. Но я сразу бросилась зелье своё варить… вдруг, понадобится.

Тут я уже не выдержала и рванула в гостиную, сметая с пути всё, включая собственный здравый смысл.

Профессор Ван Хорн возлежал на диване в позе безупречного, почти церемониального покоя.

Его острая бородка смотрела в потолок, трость аккуратно стояла рядом, а на лбу красовался небольшой, но выразительный синяк.

Он дышал ровно, но сознания, судя по всему, не было.

Подошёл Леонхард.

Увидев своего учителя в таком виде, он побледнел, схватился за сердце и беззвучно зашептал:

— Нет… только не он… Великий ум… низвергнут в ином мире…

И тут в дверном проёме возникла мохнатая тень.

Батискаф вошёл в гостиную с видом верховного судьи, прибывшего на место преступления.

Его жёлтые глаза медленно обвели комнату: профессор на диване, бледный как смерть Леонхард, я с лицом, выражающим всю глубину катастрофы.

— Ну, вы даёте! — его голос прозвучал тихо, но грозно. — На пять минут оставить вас одних нельзя! Что это за дурдом?

— Батискаф, он жив, слава богу, — проговорила я, указывая на ровно дышащую грудь профессора.

— Пока что! — рявкнул кот, подскакивая к дивану. — А что будет, когда он очнётся и решит, что наш Гаспар — это идеальный материал для диссертации про ультразвуковую атаку? Он разберёт его на запчасти!

— Учитель никогда не станет… — попытался вступиться Леонхард, но кот резко развернулся к нему.

— Молчи, недоразумение! — прошипел Батискаф. — Ты — первопричина! Если бы не твоё идиотское любопытство, ты бы не оказался здесь и твой профессор бы тоже остался дома!

— Любопытство — это не порок… — проблеял Леонхард.

— Ты не исследователь, ты — катастрофа на ножках! — прорычал кот.

Леонхард съёжился, но Батискаф не унимался.

Он запрыгнул на спинку дивана рядом с головой профессора и уставился на его неподвижное лицо.

— И этот… этот генерал от науки заболтал Эмму! Он Марту в печь загнал! Марту! И Акакия заставил угрожать! Вы понимаете масштаб? Это как разозлить каменную статую! И всё это за полдня! Куда мир катится, а?

Батискаф поднял лапки к небу, будто взывая к высшим силам.

— Он устроил полный разгром морального состояния домашних быстрее, чем полтергейст разрушил нашу гостиную! Плюс он получил по первое число от Гаспара! Поздравляю, Василиса! Ты не просто Хозяйка Перепутья. Ты теперь Хозяйка сумасшедшего дома, куда вселенные сбрасывают своих самых проблемных граждан!

В этот момент профессор Ван Хорн слабо застонал и повёл веком. Все замерли.

— Очнулся, — мрачно констатировал Батискаф. — Готовьтесь. Сейчас он начнёт промывать и нам мозги.

Профессор открыл глаза.

Они были ясными, острыми и полными живейшего научного интереса.

Он медленно приподнялся на локте, потрогал синяк на лбу, затем перевёл взгляд на нашу напряжённую группу.

— Любопытно, — произнёс он своим сухим, но отчётливым голосом. — Агрессивно-оборонительная реакция у представителя вида летучих выражена гораздо ярче, чем предполагают классические бестиарии. Удар был точечным, с расчётом на временную дисфункцию вестибулярного аппарата без серьёзных повреждений. Исключительно точная работа. Я в полнейшем восторге!

Он сел, поправил сюртук и посмотрел прямо на Батискафа.

— А вы, судя по вашему монологу, являетесь не просто фамильяром, но и эмоциональным стабилизатором данной экосистемы. Будьте так добры, где можно найти этого вашего… Гаспара? Мне необходимо записать все его показания, ощущения и впечатления.

Воцарилась тишина.

Даже Батискаф на секунду потерял дар речи.

Я глубоко вздохнула, чувствуя, как моя роль Хозяйки Перепутья внезапно обрела новое, кристально ясное измерение: я была смотрителем в заповеднике для гениев, идиотов и существ, которых вселенная сочла слишком странными для обычной жизни.

— А давайте лучше пообедаем? — предложила я. — Без исследований всего и вся. Просто обед. Хорошо?

ВАСИЛИСА

Если бы кто-то сказал мне неделю назад, что я буду использовать гастрономический банкет в качестве стратегического оружия против учёного из другого мира, я бы покрутила пальцем у виска.

Но сейчас, стоя на пороге столовой, я готова была поверить во что угодно, даже в то, что щедрость Марты может усмирить пытливый ум профессора Ван Хорна.

Стол, точнее произведение искусства, алтарь гастрономического поклонения ломился под тяжестью блюд.

Я замерла на пороге, и у меня челюсть совершила немое путешествие к полу.

Пахло… Боже, как пахло!

Это была симфония, точнее, целая вселенная ароматов.

Тёплый дух свежеиспечённого хлеба вступал в сложный дуэт с островатой пряностью томлёного мяса, жареных котлеток, идеального холодца с чесночком и горчицей.

Нота топлёного масла и корицы от пирогов вела изящную партию с хрустящей, солоноватой увертюрой запечённой рыбы в сливках и травах.

А над всем этим витал лёгкий, едва уловимый флёр чего-то сладкого и невозможного, то ли мёда, то ли волшебства.

Батискаф, протиснувшийся у моих ног, издал звук, средний между благоговейным вздохом и предсмертным хрипом.

— Марта сошла с ума, — прошептал он, не отрывая горящего взгляда от центральной композиции, целой запеченной гигантской индейки, покрытой хрустящей карамелизованной корочкой и украшенной… живыми, нет, не живыми, но невероятно реалистичными съедобными цветами из овощного пюре. — Это целый пир. Я… я даже не знаю, с чего начать. Это выше моих кошачьих сил!

Я кое-как отмерла и поспешила на кухню.

Марта с видом полководца накануне решающей битвы вынимала из духовки последний противень с миниатюрными закусками в слоёном тесте.

— Марта, — прошептала я. — Это… это что? Для кого? На армию голодных пришельцев? Нет, это всё, конечно… великолепно. Но с чего такой размах? И когда ты всё успела⁈

Марта обернулась.

На её крошечном личике читалась смесь гордости, усталости и отчаянной решимости.

— Хозяюшка, — таинственно прошептала она, оглядываясь, будто боясь, что стены подслушают. — Это моя стратегия. Диверсионно-гастрономическая операция «Сытый учёный — тихий учёный».

Я моргнула.

— Путь к сердцу мужчины лежит через желудок, — продолжила Марта с важностью заговорщика. — А к мозгу, который всё время задаёт вопросы уж тем более. Я рассудила: если он будет занят разбором вкусовых нот, текстур в котлете по-киевски, у него не останется времени спрашивать Акакия о кинетике позвоночника или пытаться измерить температуру ауры Эммы или использовать меня в его опытах!