Оборачиваться и переспрашивать я не стала. Наоборот, прибавила ходу и почти бегом взобралась на четвертый этаж в свою комнату.

Заперла дверь на массивный засов, как будто он мог бы меня защитить, и только после этого расплакалась.

***

Все запланированные дела на этот день пришлось отменить. Я просто не могла выйти из комнаты.

Если раньше, когда мне не хотелось встречаться с Леоном, я могла попытаться спрятаться от него в коридорах замка, то теперь я понимала, насколько это глупо и безнадежно.

Мои догадки об этом только подтвердились в обед.

Когда стало понятно, что в столовую я не спущусь, еда просто появилась на моем столе. От супа все еще шел пар, как будто его только что разлили по тарелкам.

Проявление заботы. С другой стороны — напоминание, что я в ловушке.

Я не принадлежу себе. Я всего лишь игрушка в чужих руках.

И сейчас уже казалось неважым, чьи именно это были руки – старейшин из нашего ордена или Леонхарда.

Какая разница, чьей марионеткой быть?

Я пропустила встречу с Бертой, которую назначила заранее.

И Эмилю нужно было передать партию успокоительных микстур со снотворным эффектом. Но это казалось таким неважным.

Даже стремление заработать деньги на побег для своей семьи отошло на второй план.

У меня насчитывалось порядка трех серебряных монет. Этого хватило бы только на одно место в обозе, причем без лишнего комфорта. Так что я намеревалась работать дальше.

Но сегодня планировала взять хотя бы один выходной.

Когда на столе рядом с нетронутым обедом появился ужин, захотелось рассмеяться.

Интересно, а если я совсем перестану есть, он придет и начнет кормить меня с ложки?

Я бы не удивилась. Игрушка ведь испортится может, а это недопустимо.

— Разве я сделал что-то, чтобы заслужить такое? — передразнила я его слова.

А кто заставил меня собирать крапиву голыми руками?

Кто пугал меня до потери сознания?

Кто пытался выкачать из меня всю кровь?

Кто натравил на меня Тень?

Кто отправил меня в жуткую каменную библиотеку, которая выкачивает силы как голодный упырь?

Я могла продолжать этот список до бесконечности.

И тот факт, что большинство из этих событий происходили со мной как раз после того, как я нарушала установленные в замке правила, сейчас просто вылетел из головы.

Было очень обидно, очень горько и очень жалко себя.

Единственное, что раньше сохраняло мой рассудок, это уверенность, что Черный колдун, из-за которого мне приходится проходить эти испытания, и милый Леон, который спас меня от зверя — два разных человека.

Когда за окном стемнело, я, наконец, отмерла и встала с кресла, на котором сидела, поджав под себя ноги и обнимая колени.

На столе все еще стояла еда, которая выглядела неплохо, но впихнуть в себя хотя бы кусочек казалось чем-то нереальным.

Даже недоеденный завтрак иногда просился назад, и я с трудом сдерживала эти порывы.

Я не знаю, почему решила попробовать вновь именно сегодня. Наверное, это было какое-то извращенное желание сделать себе еще больнее.

Так, в минуты душевного раздрая я начинала перечитывать все самые слезливые истории, руководствуясь принципом, что если уж грустить, то наверняка.

Возможно, здесь сработала та же логика — разочаровываться в окружающих нужно по-полной.

Достав сферу связи из секретера, я сжала ее даже без своих обычных колебаний.

Казалось, физическая боль приносила облегчение. Когда иглы пронзили незаживающую ладонь, которая уже была похожа на сито, я прошептала:

— Хочу увидеть маму.

Сознание привычно разделилось, и я оказалась в темной комнате, где виднелась кровать, платяной шкаф и письменный стол.

Она была похожа на гостиницу средней руки. Но я знала, что Амелинда Керн в поместье одного преданного ордену магического клана.

Сегодня она была не настолько пьяна. Хотя на столе стояла бутылка вина, было видно, что в ней не хватает всего одного бокала.

— Ты?!

Голос матери приобрел истеричные ноты и неприятно скрипел.

— Я.

Она смотрела на меня какое-то время, и я всерьез думала, что она попробует вцепиться мне в волосы.

Но в итоге она только неприязненно хмыкнула и подошла к столу, наливая в свой бокал еще вина.

— Ну и зачем пришла? Отправилась в свой лес, так и сидела бы там.

— Я тоже рада тебя видеть, мама, — съязвила я.

Обычно я была более сдержанной. Но сейчас мне не грозили ни оплеухи, ни наказания в виде длительных молитв и занятий вышивкой, от которых болят глаза и кровоточат пальцы.

К тому же раньше она не пила так много и действовала более… утонченно.

Била по больному исподтишка, а не просто бросалась злобными фразами.

Да и общение с, как оказалось, Черным колдуном, меня немного закалило.

— Мама! — скривилась она, как будто пыталась попробовать на вкус это слово. — Как было бы здорово, если бы ты не рождалась! Все твердили, что ты должна сдохнуть в утробе. Почему же ты этого не сделала?

Кровь отхлынула от лица, а из груди начали поднимать волны удушливого жара.

Я всегда молчала. И ждала, что она меня полюбит. Верила, что если я буду достаточно стараться, то она меня заметит, хотя бы посмотрит в мою сторону ласково.

Но даже то, что я отдала свою жизнь Черному колдуну, навсегда заперев себя в Заубвальте, не изменило ничего.

Она не стала мной гордиться, не испытывала благодарности. И уж тем более любви.

Я медленно выдохнула, чувствуя, как опускаются руки, а глаза начинают жечь злые слезы.

— Ну прости, что причиняла тебе столько беспокойства,мама.

Последнее слово я выплюнула, словно это было оскорбление.

— Наверное, так тяжело было растить неблагодарную, некрасивую и глупую дочь. Я ведь так много проблем доставляла. Никогда не слушалась, всегда попадала в неприятности, плохо училась, была бесталанна во всем. А нет, подожди, все же было совсем наоборот!

Я рассмеялась, понимая, что истерика подкатывает все ближе.

— Чтобы угодить тебе, заслужить твою любовь, я делала все, что было в моих силах. Я всегда была лучше окружающих только для того, чтобы ты меня хоть раз похвалила. Училась до красных глаз и головных болей, музицировала, пока не сбивала пальцы в кровь, ухаживала за всеми членами семьи как сестра милосердия! Я буквально отдала свою жизнь за тебя и Вилли!

Гневная тирада грозила перерасти в рыдания.

Если бы меня начали успокаивать, жалеть.

Увы, от мамы можно было ждать чего угодно, кроме этого.

— Благодарности ищешь? — скривилась она, выпивая залпом весь бокал вина. — Да пошла ты! Если бы не ты, ничего этого бы не было.

— Опять моя вина? Ну давай, продолжай. Я виновата в том, что родилась, это я уяснила. Что еще на меня повесишь? Тоже будешь про государственную измену рассказывать? — спросила я запальчиво, а потом похолодела от осознания. — Скажи, это ведь не твоих рук дело? Не ты решила обвинить меня в измене после смерти отца, чтобы избавиться наконец от нелюбимой дочери?

— Отца, тоже мне! — фыркнула Амелинда.

Она взвесила пустой бокал в руке и, убедившись, что в нем ничего больше нет, решила, что ей не нужны посредники, начав пить прямо из горла.

— Это ты убила Энсона!

Имя отца слетало с ее губ как-то особенно жестко.

— Я убила папу? О чем ты говоришь? Почему я всегда виновата?

— Не называй его папой. Он не твой отец.

— Ч-что?

Интересно, сколько потрясений может выдержать человек? Когда иллюзии перестанут разбиваться осколками о мою голову?

— То. Энсон принял меня в затруднительном положении, помог, воспитывал тебя как свою дочь, хоть и не стоило. Твой настоящий отец тот еще ублюдок, — сказала она, а затем засмеялась, и добавила. — Прямо как ты, получается.

Почему-то я поверила ей сразу же.

Папа был для меня самым родным и любимым человеком в мире. Он обнимал меня, читал сказки, говорил, что гордиться мной.

Наверное, есть в этом какая-то печальная ирония — родная мать хотела, чтобы я умерла, а совершенно чужой по крови мужчина дал мне повод жить.