Ты выпил много очень много кумыса,
Я должно быть слышу тут слова кумыса—
Где ты был в тот вечер, когда мой брат
Искал украденное у него ведро кумыса?
Ого. Брат, которого она поминала, смеётся до упада. Певучий пацан злится.
– Это может затянуться,– Джакып Кулан опускается из седла и начинает разминать суставы своих колен.– Вон там, это он.
Очень старый акын—бродячий Казахский певец—сидит с чашкой кумыса, дремля у костра.
– А ты уверен, что он—
– Он споёт об этом. Он проезжал точно через то место. Позор его ремеслу, если откажется.
Они садятся и каждому подана чашка забродившего кобыльего молока, кусок ягнятины, кусок лепёшки, пригоршня земляничек… Мальчик и девочка продолжают свою песенную дуэль—и Чичерину доходит, вдруг, что скоро кто-то явится записывать что-то из этого Новым Тюркским Алфавитом, который помогал составить… и таким путём оно будет загублено.
Время от времени он поглядывает на старого акына, который только кажется спящим. На самом деле он излучает наставление. Это доброта. Она чувствуется безошибочно, как жар от углей.
Постепенно, с каждым переходом, перебранка состязающихся становятся мягче, забавнее. То, что могло стать деревенским апокалипсисом, теперь перешло в комическое сотрудничество, как у пары комедиантов водевиля. Они стараются во всю, разыгрывая свои роли на радость публике. Последнее слово осталось за девочкой.
Мне послышалось ты сказал слово «свадьба»?
Так это и есть свадьба—
В этом тёплом кругу песен,
Весёлом и громком, как всякая свадьба.
И ты мне нравишься, хотя есть пара сдвигов—
Ненадолго праздник набирает обороты. Пьяные вопят, женщины галдят, а маленькие дети топ-топают в хижины и обратно, и ветер малость усиливается. Затем бродячий певец начинает настраивать свою домбру, и Азиатская тишина возвращается.
– Ты хочешь записать всё это?– спрашивает Джакып Кулан.
– Стенографией,– отвечает Чичерин, g у него малость гортанная.
Песня Акына
Я пришёл от края мира,
Я пришёл из дыхания ветра,
Там увидел я совсем небывалое,
Даже Джамбул не смог бы об этом спеть.
Страхом в сердце острее острого,
Оно прорежет любой металл.
В древних легендах говорится об этом,
О времени старше, чем Коркыт,
Который взял от дерева ширгай
Первый кобыз и первую песнь—
Говорится в ней о в земле далёкой,
Где размещён Кыргызский Свет.
В месте том слова неизвестны,
И горят глаза словно свечи в ночи,
И лик Бога там пребывает
Укрытый маскою неба—
У высокого чёрного камня в пустыне,
До начала последних дней.
А и не будь то место таким далёким,
И если б нашлись слова, выговорены,
То Бог стал бы золотой иконой
Иль страницею в книге бумажной.
Но Оно представляется как Кыргызский Свет—
Нет у Этого иных имён.
Гром Его голоса глухота,
Отблеск огня Его незрячесть,
Равнина пустыни содрогается,
И лицо Его невыносимо.
Никому не дано остаться тем, кем был,
Увидавши Кыргызский Свет.
Говорю же вам я видел Это,
В месте древнее, чем тьма,
Куда даже Аллах не может достигнуть.
Сами видите, борода моя стала полем в инее,
С палкой хожу, чтоб не падать,
Но свет этот должен нас превращать детей.
И теперь не могу ходить далеко,
Детям надо ходить научиться.
И слова мои слуху вашему,
Кажутся лепетом несмышлёныша.
Оттого, что глаза мои унёс Кыргызский Свет,
Как дитя теперь щупаю Землю.
Это к северу, в шести днях пути,
По ущельям серого цвета смерти,
А потом через каменную пустыню,
К горе, чья вершина белая юрта.
И если ты прошёл безопасно,
Место чёрного камня найдёт тебя.
Но если ты для этого не рождён,
Оставайся у своего тёплого красного огня,
И оставайся со своей женой, в кибитке,
И никогда не найдёт тебя Свет,
И сердце твоё станет тяжким от старости,
А глаза закрываться будут только для сна.
– Готово,– грит Чичерин.– Поехали, товарищ.– Снова в пути, свет костров умирает за спиной, звуки струн, деревенского гулеванья, вскоре проглочены ветром.
И вперёд к ущельям. Далеко к северу, белый пик горы мигает в последнем свете солнца. Здесь внизу, уже затенилось вечером.
Чичерин достигнет Кыргызский Свет, но не своё возрождение. Он не акын, и сердца его никак не готово. Он увидит Это перед рассветом. Он проведёт 12 часов затем, навзничь в пустые, доисторический город больше, чем Вавилон, лежит удушенный минеральным сном на один километр глубже его спины, покуда тень высокого утёса, вытягиваясь в острие, танцует с запада на восток, а Джакып Кулан выхаживает его, как заботливый ребёнок куклу, и вытирает кружева пены с шей обеих лошадей. Но однажды, подобно горам, подобно молодым ссыльным женщинам определённо влюблённым, не познавшим его, подобно утренним землетрясениям и гонящему тучи ветру, в очередной чистке, войне, подобно миллионам миллионов душ ушедших до него, он едва сможет вспомнить Это.
Но в Зоне, затаившись в летней Зоне, Ракета ждёт. Его снова потянет на тот же путь...
* * * * * * *
На прошлой неделе, в Британском секторе где-то, Слотроп, которому хватило дури напиться из паркового пруда в Тиргартен, подхватил хворь. Любой Берлинец в эти дни достаточно научен кипятить воду перед питьём, хотя некоторые после этого ещё и настаивают в ней всякую всячину для чая, типа луковиц тюльпана, что нехорошо. Поговаривают, что сердцевина луковицы смертельный яд. Но они продолжают своё. Однажды Слотроп—или Ракетмэн, как его скоро начнут называть—подумал, что мог бы предупредить их про всякое такое типа тюльпановых луковиц. Внести сюда малость Американского просвещения. Но он от них просто в отчаянии, ходят под этой своей маскировочной сеткой Европейского страдания: он отдёргивает кисею за колышущейся кисеёй, чтобы всякий упереться в ещё одну, непроницаемую...
