Литмир - Электронная Библиотека

Ольга Озерцова

Крик Дива

Эта история связана с романом “Веснянка”, который также опубликован на Литрес

Глава 1. Крик Дива

(В лето 67481)

«Изведи меня на путь правый, жизнь приимешь»2

Ипатьевская летопись, о событиях XIII в.

«Кто мы? Что мы? Куда мы идем?»

Поль Гоген, XIX в.

«…збися Див, кличет верху древа – велит послушати земли незнаеме, Волзе, и Поморию, и Посулию, и Сурожу, и Корсуню, и тебе, тьмутораканьскый болван!»

Слово о полку Игореве, XII в.

«Велика скорбь и велика беда на всех человецех,» – прочитал я строки летописи.

«В лето 6748 было так жарко, что леса горели, и птицы умирали на лету и падали на землю… Везде дым и гарь, и люди не знали, куда брели».

Когда боль, это еще не так страшно. Страшно, когда не знаешь, куда идти.

Я поднял глаза и отложил книгу. Над рекой медленно и тихо закатывалось солнце. Красный шар появился над черным лесом. И свежий туман стелился и стелился над водой… Взгляд мой остановился на нем, и я завороженно и бездумно следил за тем, как солнце исчезало. Какая-то чуткая тишина встала в лесу. Голоса туристов, шум поезда слышались теперь далеко-далеко. Казалось лесная жизнь, даже травы требовали соучастия в этой тишине. Человек должен был раствориться в ней. Я глубоко вздохнул и закрыл глаза. И вдруг над лесом возник крик. Он сначала был негромким, но каким-то отчетливым, потом оборвался.

Взметнулся снова. «Мои студенты сказали бы, что это Див», – я открыл глаза. Трава пошла волнами. Замерла.

И тогда он встрепенулся,

взлетел вверх и закричал.

Дикий, неистовый крик судьбы,

от него похолодели травы.

Но люди его не услышали,

только некоторые, как прозрение…

И криком кричала земля. И птицы падали замертво, потому что нечем было дышать.

Он поднялся и пошел, шел и шел. И хоть мир охватило безумие и смерть, и от едкого дыма он не мог не подумать, не чувствовать, но что-то было еще, что спасает.

А мальчику не хотелось больше идти, совсем не хотелось, лицо его жалобно сморщилось. Уткнуться бы в мягкий мох под елью. Дерево всегда тебя защитит, когда ничто уже не поможет, говорили в их деревне. Старик сказал, не надо сейчас вспоминать про деревню. Старик всё шел, он оказался очень крепким. Мальчик заметил, какой маленький кусок хлеба тот съел утром, протянув ему большой ломоть. Неужели он знал куда идти? Мальчику было страшно остаться опять одному.

– Господине, ты вправду научишь меня делать таких дивных зверушек из камня, как на храме? Разве еще будут строить храмы?

– Да, дитятко, только какой я тебе господин? Мы сделаем с тобой зверюшку с цветком на хвосте, смешного и веселого.

Старик не знал, куда идти, но хотел, чтобы мальчик не догадался об этом. Вдруг он что-то заприметил впереди.

– Подожди меня здесь, – мальчик не должен был это видеть. Старик осторожно выглянул из-за кустов. Деревня была почти вся сожжена. Не было заметно убитых, но жителей как будто тоже не было. Успели в чащу убежать или в полон увели? Зато в крайнем, разрушенном, но не до конца сгоревшем доме что-то осталось. Да тут хлеб есть, и репа.

– Господине, господине, беги скорей! – закричал с ужасом мальчик, прячась за кустом орешника.

– Скажи отроку, пусть не кричит, словно Див на дереве, небось вашу репу не отниму. – Высокий муж вышел к крайнему дому брошенной деревни. Коричневое корзно3, порванное по краям, крепилось на плече затейливой и красивой фибулой4, так что было непонятно, зачем она на таком потрепанном одеянии. У этого мужа были светлые глаза, а в них черный сгусток боли.

Давно мальчик так хорошо не ел. Его накормили не только репой и хлебом, но гость дал ему соли. Мальчик сразу уснул под большой разлапистой елью, и засыпая, слышал, как чудный муж в коричневом корзно с блестящей фибулой на плече и старик тихо говорили. Давно он так не спал. В его сне было тепло и муж в коричневом корзно. А потом:

Свист зверин встал…

Телеги кричат, как лебеди.

Всё дальше… Куда он уходит,

зачем он уходит, страшно мне, зачем он уходит?

А старик говорил высокому мужу

– Сказано было: «Море станет кровью. Как сгоревший свиток свернется небо». Что думаешь ты?

– Это нельзя пережить, это нельзя забыть.

Земля жжет ноги, травы слепнут, даже камни научатся кричать, а у меня на устах нет ни слова, ни крика. – ответил муж в коричневом корзно.

Старик покачал головой. Он всё время сдерживался при мальчике и теперь слова выходили из него, словно помимо воли.

– Разрушено всё на нашей земле, церкви божие, грады… Где дружины смелые, мастера дивные? А красота светлая? Черна земля костьми посеяна.

От крайней разрушенной избы потянуло запахом гари.

Что нам делать, куда нам идти после гибели мира?

Среди пепла, во тьме… Где путь человеку?

Темный лес кругом шумел. Обросшие мхом ели медленно качали лапами. И вдруг

– Ты вздрогнул? Разве что-то еще нас может напугать?

Страстно и горько кричала птица над землей, погруженной во мрак. Старик испуганно посмотрел на мальчика, но тот крепко спал под пушистой елью.

– Свежо. Отдал бы я свой плащ мальчику, раз он верит, что надо куда-то идти… да только мне это корзно последнее, что дорого и что осталось.

– Ну, ты еще несешь с собой может быть и более ценное. – Старик указал на прикрепленный к поясу мужа мешочек с писалом и берестой.

– Вряд ли это мне еще пригодится. Так ты, мастер, знаешь, куда идти?

– Мальчонку я этого встретил, один он в их деревне остался. Дрожал-то как. Не осталось там ни стонущего, ни плачущего, ни отца о детях, ни детей о матери, все купно (вместе) лежали, едину чашу смертную испили.5 И только он один… и вдруг, увидев меня, узнал. И стал говорить про моего изукрашенного зверя. И я придумал ему тогда, что пойдем мы, найдем князя, еще будут строить храмы и сделаем таких же новых. И пока я говорил, вижу в глазах у него уже будто не пепелище, и он моим словам-то верит. И с тех пор мы идем, по дороге вдаль, чрез поля и веси. И ты иди, прошу тебя.

Дорога дальняя через поля и веси.

– Разве могу я вернуться к тому, что было раньше?

– Прошу тебя. Я ведь знаю, что за чудный ты муж.

– Кто мы теперь, что мы, куда нам идти? Возьми старик для мальчонки, у меня вот тут рубаха есть тонкого сукна, соль и хлебец, хоть и засохший.

Поутру они распрощались и высокий муж в коричневом корзно долго стоял, смотря им вслед.

Целый день провел он на пепелище в том месте, где у деревни была пристань.

А вечером он тоже пошел.

И он шел.

Далекой и длинной дорогой. Идешь и идешь, и нету иного. Идти и идти.

И они пришли на высокий берег. Закат, туман, далекий лес. Смотрели долго на реку, а потом вдруг увидели меня. В тот странный жаркий день я поехал дописывать статью за город. И почему-то даже не удивился, встретившись случайно с моими студентами. Я пообещал им подняться к их костру, как только доделаю свой текст. Всё в этот день казалось особенным. Я сидел на берегу и попытался вновь вчитываться в летописные формулы. У них был простой, ясный и какой-то величественный слог: «но мы на прежнее возвратимся, на память горькую и бедную той весны» – и вдруг мне почудилось что-то общее между строками древнерусской летописи и чем-то еще, совсем близким к нам. Это было так неуловимо… Я всегда раньше любил это чувство: вчитываешься в древний текст иной, дальней эпохи и приходит забытая ясность, похожая на ясность прошедшей любви, только еще яснее. И боль, и радость давно живших людей встают передо мной, и мне будет понятна их жизнь, хоть так мало понятно в своей. Странное чувство. Иногда оно приходит, как наважденье. Их слова жгут, они как сгустки крови или несбывшихся надежд… Всё, что им не удалось, умершим под мечом, в плену, в огне…

вернуться

1

В год 1240 (древнерусск.).

вернуться

2

«Выведи меня на истинный путь, жизнь примешь» (древнерусск.) В тексте Ипатьевской летописи/XV в./ «живот приимешь».

вернуться

3

Корзно – плащ, богатая одежда (древнерусск.)

вернуться

4

Фибула – застежка.

вернуться

5

Повесть о разорении Рязани Батыем. XIII в.

1
{"b":"765316","o":1}